Правила

      Правило номер один: принимать все недостатки.       Если честно, по утрам Драко Малфой вовсе не идеал прекрасного. Просыпается он с большим трудом и совсем не по-аристократски. Светлые волосы торчат пучками, а пряди слепливаются. Таким он походит на больную белобрысую крысу. Поговорить с ним не удастся — на все вопросы он будет отвечать недовольным ворчанием, пока не поднимет собственную тушку с постели и не отправится в душ. А после обязательным пунктом в списке идёт чашка чая (кофе он не пьёт), иначе Малфой и накричать может. Даже щетина на его подбородке росла очень медленно — сама матушка-природа понимала, что у Драко Люциуса Малфоя бороды быть ни коем образом не должно.       Гермиона взяла за привычку уходить на работу ещё до пробуждения Драко. Она хотела запечатлить в памяти образ мирно спящего в их постели парня, а не мужчины, орущего на всю кухню, что он не может найти сахарницу (хотя сахар в свой чай он добавил минуту назад) или что в квартире ужасно холодно (да даже если было и тепло, Драко ворчал, что спарился). И, что ещё более важно, с утра изо рта у Малфоя шёл самый неприятный запашок из всех возможных. Он всегда удивлялся, почему Гермиона отказывалась целовать его на прощание в те редкие дни, когда парень вставал раньше её.       Правило номер два: радость в мелочах.       Драко любил радовать Гермиону маленькими сюрпризами. И на это у него было три причины:       Во-первых, ей было просто угодить, она не просила многого и всегда отвечала на подарки взаимностью. И в этом она не была похожа ни на одну другую девушку — Нарциссе или Астории Драко приходилось дарить на каждое Рождество подарки стоимостью в тысячи галеонов. Малфой придерживался позиции «затраты равны полученной выгоде». Он дарил своей матери что-нибудь большое и обязательно по последнему слову моды, даже если это дорого ему обходилось. А Нарцисса, в свою очередь, может, даже поблагодарит его. Астория же не рисковала пасть так низко. После начала отношений с Гермионой Малфой понял, что стоимость подарков не так важна, как его эмоциональное значение. Если девушка получала в подарок что-то важное для неё самой, она на протяжении ещё нескольких дней не прекращала улыбаться и то и дело целовать Драко. Гермиона сама по себе была жизнерадостной, но после получения новой вещи вся светилась ещё несколько дней. Всё, что требовалось от Драко, — подумать. А так как он думал о ней постоянно, это не было такой уж проблемой. Соотношение затрат и выгоды в отношении Гермионы было гораздо более выгодным.       Во-вторых, это не так уж и трудно. В голове постоянно высвечивался список того, что Гермиона любила. Например, всё, что есть во «Флориш и Блоттс». Или всё, что прекрасно пахло, было неплохо на вкус или было связано с Гриффиндором или Г.А.В.Н.Э.       — Если честно, мне неважно, что ты даришь, — однажды сказала Гермиона, когда Драко в очередной раз попытался удивить её какими-то украшениями. — Мне просто приятно, что ты думаешь обо мне, когда меня нет рядом.       Малфой в этом даже и не сомневался. Он мог купить ей корень мандрагоры или навоз гиппогриффа, и девушка была бы счастлива. Но Драко всегда ответственно подходил к выбору подарка.       В-третьих, Малфой любил делать девушку счастливой. Когда Гермиона улыбалась, её нос смешно морщился, а тёмные глаза блестели двумя полумесяцами. В тот момент она не была самой красивой версией себя, но именно такой она и нравилась Драко. Ему нравилось, что Гермиона больше никому так не улыбается, что такое её выражение лица — довольное полученному подарку — только лишь для него одного. Ему нравилось, как она старалась поставить подаренный Малфоем букет в самую красивую композицию. Ему нравилось, с какой гордостью в голосе она говорила Джинни, Гарри или кому-нибудь другому: «Это от Драко, не правда ли они чудесны?» Малфою нравился довольный тон Гермионы. Но ещё больше ему нравилась её улыбка.       Правило номер три: никто не говорил, что будет легко.       Уже не единожды Гермиона просыпалась посреди ночи от собственного крика, впиваясь ногтями в свои руки и лицо и широко распахнув глаза. С губ то и дело срывалось: «Я ничего не знаю!» Драко баюкал девушку в своих объятиях, как маленького ребёнка, пока она не затихала и не засыпала. Маленькие кулачки сжимали мятые, пропитанные потом простыни, по подушкам разметались тёмные влажные кудри. В такие ночи Малфой не смыкал глаз, пока солнце не протягивало свои уродливые руки-лучи в окно. Он ненавидел себя.       Малфой не сожалел об этой войне. Если точнее, он не сожалел о сыгранной роли. Он, по сути, знал, что иного развития событий и быть не может. Если бы война закончилась иначе и его семья осталась бы на стороне победителей, Драко бы уже не был самим собой, не был бы с Гермионой. Но что-то ограничивало его, не позволяло сожалеть о случившемся. Будто если бы он признал, что ошибался, вся его жизнь разом бы рухнула и от него осталась бы одна оболочка. Несколько лет назад, после неудавшейся попытки к бегству из Азкабана, Люциуса приговорили к поцелую дементора. Драко представлял себе, что в остекленевших глазах отца видел именно сожаление.       Но пусть Малфой и не сожалел о войне, он её ненавидел. Иногда в нём скапливалось столько ненависти к ней, что казалось, будто он никогда больше не будет ненавидеть что-то настолько же сильно. Метка на левой руке время от времени побаливала. Драко прятал её под заклинанием. Он знал парочку Пожирателей Смерти, которые свели метку, а некоторые даже продолжали носить её с гордостью, выставляя напоказ и высоко задрав нос. И все они утверждали, что метка временами побаливала, будто бы ноющий зуб под кожей. Но чернильная змея больше не шевелилась, как делала тогда, когда Тёмный Лорд вызывал Пожирателей. Но метка болела. И это Драко тоже ненавидел.       Но больше всего он ненавидел Беллатрису Лестрейндж. Малфой не мог заставить себя сожалеть о своих действиях во время войны. Но он сожалел о том, что не помог Гермионе, когда его тётя копалась в её сознании и в процессе, видимо, что-то повредила. Теперь девушке снились кошмары об этом дне, но именно эти кошмары увели Гермиону от Уизли к Драко. Рон, по-видимому, не был готов к таким эмоциональным потрясениям, последствиям войны. После одного года спокойной и размеренной жизни воспоминания о военных годах поглотили Гермиону с головой. Она боялась оставаться одна, всё чаще сомневалась в принятых решениях и потеряла работу. А затем кошмары начали посещать сон девушки с такой переодичностью, что испугалась уже не только Гермиона, но и Рон. Он, в свою очередь, злился на себя за то, что не может уберечь девушку от её же сознания, но всё ещё не понимал, почему Гермиона не может контролировать свои мысли. Конечно, война и его не обошла стороной — Рон потерял стольких любимых ему людей, встретился лицом к лицу со старушкой-смертью и получил столько повреждений в физическом плане, сколько не получили Гарри и Гермиона вместе взятые. Но он думал о войне, как о чём-то ощутимом, как о сильной грозе или землетрясении, но сейчас война для него была пройденным испытанием, прочитанной книгой. Они не продержались вместе и двух лет, но для тех, кто хорошо их знал, удивительным это не было.       После этого Гермиона наблюдалась в больнице Святого Мунго, где они и встретились с Драко. Шестимесячное заключение в Азкабане не пошло ему на пользу — он загремел в психиатрическое отделение. Малфой не любил говорить об этом, просто вскользь упоминал, что попал в Азкабан не за активную деятельность в рядах Пожирателей Смерти, а за отдельно (ну, почти отдельно) совершённое преступление.       Драко очень удивился, что Гермиона так охотно с ним разговаривала после стольких лет унижений и оскорблений. Но, видимо, не так уж и много людей знали об истинной деятельности Пожирателей. По словам девушки, большинство просто недооценивали масштаб войны — её романтизировали, как и героев, прошедших её. Все утверждали, что Гермиона должна быть выше всего этого. Похоже, к героям общество сочувствия не знает. Драко просто был рад поговорить с кем-нибудь. Метка на предплечье была сродни клейму, из-за неё Малфой приравнивался к Иуде, волку среди овечек, пугалу в волшебном мире. Сначала они говорили о Беллатрисе и о жизни после войны, но вскоре проблемы отступили, а разговоры перетекали в не менее значимые темы. Позже они говорили уже о книгах и последних новостях. Встречаться они начали только года два спустя после того, как смогли отойти от последствий войны, но даже тогда их жизнь не стала проще. Иногда Драко ловил Гермиону на взглядах исподлобья, будто она не понимала, кто он такой и что тут делает. Хотя, может, он и ошибался. Но даже самая искренняя любовь не может вытравить из человека годами вбиваемые в голову правила: чистота крови важнее всего хранящегося в Гринготтссе золота.       Теперь именно Драко был рядом, когда Гермиона просыпалась среди ночи от кошмаров. Это случалось гораздо реже, но всё же избавиться от плохих снов девушке не удалось. Но каждый раз Малфой успокаивал её и укладывал спать — сам не ложился и ждал рассвета, наблюдая за сопящей Гермионой. А она об этом не знала. Не знала, что в такие ночи он рассматривал татуировку на своём запястье и хотел, чтобы весь ужас прожитого принадлежал вовсе не ему. Не знала, что, несмотря на все деяния, Драко ни разу не жалел о прошлом, которое и свело их. Возможно, это и прозвучит эгоистично и жестоко, но если бы не кудрявая девушка, к которой Малфой мог прийти в любое время суток, смысл жизни Драко исчез бы. Гермиона ничего этого не знала, а Малфой и не понимал, стоит ли рассказывать.       Правило номер четыре: понимай, когда проиграл битву. Знай, на чьей ты стороне.       Гермиона уже смирилась, что кое-что понять она всё же никогда не сможет. Это «кое-что» настолько неправильное, что исправить его уже невозможно.       Малфой не посещал родного дома уже семь лет, и Гермиона понимала почему. В Меноре до сих пор живут Нарцисса и Астория, хотя с последней Драко оборвал все контакты лет десять назад — они закончили свои отношения. Иногда Гермиона задаётся вопросом, какова была бы их жизнь, будь она ревнивой. Может, она никогда бы и не сошлась с Драко. Она старалась не думать об этом. Чистокровное общество устроено так, что, даже если бы Малфой захотел, он не смог бы жениться на Гермионе. Развестись с Асторией он тоже не мог: в результате войны многие чистокровные семьи потеряли наследников, как и семья Малфоев. Теперь будущее было в руках, не запятнаных кровью, в руках тех, кто предпочёл остаться в тени, а не идти сражаться против тёмных сил. Родители Драко умерли бы на месте, если бы он развёлся с Гринграсс ради какой-то грязнокровки. Но Гермиону это волновать не должно, потому что Драко семь лет не навещал Менор, потому что он любит её, потому что никогда не оставит. Гермиона знает, что не позволит этому разрушить её изнутри; никогда не доставит Нарциссе или любому другому чистокровному удовольствия знать, что именно их игры в брак ломают её. Это Гермиона знает.       Правило номер пять: жизнь продолжается.       И Драко чертовски хорош. Хорош для Гермионы.