Андроид-оптимист — горе в семье

      Самое грустное в этом мире —

это слёзы отчаяния у оптимиста.

      Прекрасное завершение рабочего дня. Охрененное. Хэнк вальяжно развалился на кухонном стуле, потягивая пиво и нахально уничтожая полупустую пачку чипсов, уже сроднившуюся с пространством под раковиной. Час свободного от вездесущего контроля времени Андерсон планировал провести с максимальной для нервной системы пользой, мысленно благодаря Фаулера за то, что задержал Коннора после работы для какого-то мегаважного разговора. Если быть честным, Хэнк даже не поинтересовался причиной, улепётывая домой на третьей межгалактической, чтобы не потерять ни минуты свободного времени.       Разомлевший после спиртного взгляд плавно скользил по гостиной, отмечая мелкие детали интерьера. Раскиданные на полу диванные подушечки, которые скрупулезно каждый вечер возвращались Коннором на место и так же в бешенстве распихивались Хэнком при любой возможности. Небольшой журнальный столик с несколькими электронными журналами. Хэнк присмотрелся внимательнее и в отвращении поморщился: все о здоровом питании и лечебной физкультуре. Да, раньше чтиво было интереснее. Андерсон хотя бы мог узнать результаты спортивных матчей, которые пропускал из-за навалившихся как снег на голову смен. Но желание Коннора привести Хэнка к бессмертию начинало постепенно выходить за все допустимые рамки. Питание, спорт, литература, телепередачи, одежда и даже речь. Всё подлежало тотальному контролю. Иной раз Хэнку казалось, что он мог морально отдохнуть лишь на работе, зависая за написанием очередного скучного отчета. Других способов отцепиться от безграничной заботы Коннора Андерсон найти не мог. Утомительная навязчивость жизнерадостного андроида раздражала, бесила и просто по-человечески выматывала.       Особенно сегодня.       Шумное посапывание Сумо, развалившегося на диване, отвлекло от невесёлых мыслей. Взглянув на настенные часы, видавшие на своем веку и лучшие времена, Хэнк с тоской перевёл взгляд на стоящую перед ним затёртую серую рамку с фотографией трехлетней давности. Вечно юное улыбающееся лицо, щербинка между передними зубами, лукавый взгляд серых глаз. Самый родной человек на свете. Последняя память о нём. Хэнк с тоской прикрыл отяжелевшими от алкоголя веками глаза. Время неумолимо: родные черты постепенно стирались из памяти, оставляя после себя лишь вспышки светлой тоски и горького сожаления. Единственная ниточка, связывающая прошлое и настоящее, единственное напоминание о погибшем сыне сейчас было столь хрупким. Казалось, одно неосторожное движение — и рассыплется на острые осколки, превратившись в расплывчатое пятно. Аккуратно взяв дрожащей рукой металлическую рамку, Хэнк бережно протёр запылившееся стекло рукавом домашней толстовки. Самое ценное воспоминание, самый важный предмет интерьера, занимающий неизменное место на кухонном столе. Хриплый выдох сопроводил возвращение рамки обратно.       День трагической аварии. И привычный ритуал, повторяющийся уже третий год: забыться в растворяющем горькие воспоминания алкоголе и безмятежно уснуть, положив отяжелевшую голову на сложенные на столе руки. Лежащий рядом револьвер с единственным патроном на этот раз был лишь данью старой традиции.       Час так необходимого этим вечером забытья пролетел незаметно.       Скрип в замочной скважине оказался на удивление еле слышным. Покряхтев в ответ на посторонний шум, Андерсон поудобнее устроил разболевшуюся голову. Спалось сладко и безмятежно. Лёгкий шорох шагов был практически приглушен из-за коврика, с боем приобретённого Коннором под увещевания о заботе о нижних конечностях Хэнка и их взаимосвязи с простреливающей поясницу болью.       Гордо, хоть и мысленно, наплевав на то, какую картину маслом на данный момент видит вернувшийся домой Коннор, Хэнк с упоением продолжил начатое дело. Спать за столом было довольно комфортно, несмотря на все предыдущие лекции Коннора о пользе ортопедического матраса, специальной подушки с идеально подобранной высотой и маленького валика, который Коннор с какого-то перепуга настойчиво увещевал засовывать между коленей для уменьшения нагрузки на позвоночник во время сна. Одним словом, чхать Андерсон хотел сегодня на все советы личного ревматолога. Вишенкой сверху был непередаваемый запах перегара, одурманивающим шлейфом окутавший разомлевшее на стуле тело. Раскрошенная в умат чипсина, нашедшая последнее пристанище в недрах любимого Коннором коврика, органично дополняла общую картину. Кадр из ситкома под названием «По фигу на советы Коннора и его попытки оздоровить Андерсона» вышел идеальным в своём исполнении. Жаль, главному актёру сего действа было до лампочки на реакцию единственного зрителя. Он старался вжиться в роль чисто из альтруистических побуждений. Причём ещё как минимум час.       Очередное шебуршание и аккуратные попытки добудиться до него были встречены пофигистичным «пшелнафг» и последующим сонным бормотанием о набивших оскомину андроидах, особенно одного.       Блаженное небытие. Хэнка покачивало на волнах неги. И он, кажется, даже слегка шевелил ногами, чтобы поймать особо крупную волну. Или его куда-то настойчиво вели? Как же приятно было погрузиться в давно забытое ощущение опьянения и беспамятства.       — Лейтенант Андерсон, — этот рявк в ухо Хэнк запомнит надолго. Как и последующий через секунду ледяной душ. Оглушительный, резкий и вырывающий из сладкой полудремы. Пульсация в висках только усилилась. Плыть куда-то тоже отчего-то перехотелось. Собственно говоря, как и спать.       — Вы пьяны! — ну вот, очередной упрёк. Чувство, что Хэнк не просто успел напиться и уснуть, а наделать, как нашкодивший щенок, лужу на любимом коврике Коннора. Чего вообще разорался-то?       Поэтому Андерсон выдавил из себя самую недовольную реплику из всех имеющихся в его обширном словарном запасе.       — Ммм.       Коннора, кажется, такая проникновенная речь убедила, и он, наконец-то, вернул вентиль с холодной водой в изначальное положение. Проскочившая было скептическая мысль, что «вот всё равно как-то обидно», настроение не подняла.       — Какого хрена, Коннор?! — да, точно. На благодарную эта речь не смахивала.       Негодующий взгляд из-под густых бровей тоже не особо выглядел признательным. Так что, прекратив истязать мимику на лице — всё равно без толку — Андерсон просто раздражённо оттолкнул встрявшего поперек горла Коннора и гордо прошествовал прочь из комнаты пыток.       По крайней мере, он честно попытался сделать задуманное в самом лучшем виде. Как и подобает матёрому лейтенанту полиции, привыкшему щёлкать дела как орешки и ловить преступников на завтрак, обед и ужин.       С укоризной во взгляде Коннор наблюдал за попыткой Андерсона протиснуться через узкую щель приоткрытой дверцы душа, за его гордым шествием в сторону выхода из ванной комнаты и затем практически бегством к шкафу с полотенцами и сменной одеждой.       Закрытая перед носом Коннора дверь спальни отнюдь не мешала ему читать очередную так необходимую Хэнку речь о вреде алкоголя. А то, видимо, тот подзабыл все пятьдесят основных пунктов этого увлекательного доклада. Но ничего, терпения и желания сделать его жизнь лучше у Коннора хоть лопатой греби, поэтому он с небывалым энтузиазмом решил повторить Хэнку уже набившую всем оскомину лекцию.       — Чрезмерное употребление алкоголя, лейтенант, приводит к необратимым последствиям…       — Не на-до, — Хэнк выглянул в ту же секунду, оборвав Коннора на полуслове.       Сухой, переодетый в новую одежду. И, что самое важное для Коннора, протрезвевший. Теперь запланированная лекция должна усвоиться ещё лучше. Преисполнившись энтузиазмом, он всё же решил, что «на-до!», и, сделав шаг назад, чтобы пропустить Андерсона, продолжил.       — Видимо, вы снова забыли, как губителен алкоголь для сердечно-сосудис…       Подзабудешь тут. Пытался. Буквально час назад «подзабыть». Так не даёт, зараза.       — Я помню, — и пронёсся мимо, явно намереваясь достичь кухни быстрее Коннора и хоть где-то скрыться. Сегодня не хотелось слушать никого и ничего. Особенно о вреде алкоголя, являющегося единственным верным помощником, способным приглушить душевную боль.       Его преследовали по пятам. Методично перечисляли очередные факты о вреде алкоголя и даже умудрялись укоризненно вздыхать и многозначительно сверлить дыру в спине.       — Даже небольшое количество алкоголя уничтожает несколько тысяч нейронов без возможности восстановления.       Андерсон метался. Спрятаться, не слышать, отцепиться от этого издевательства над нервной системой. На данный момент он искренне верил, что вышеупомянутые нейроны штабелями дохнут от задравшей всех их лекции.       Взгляд хаотично скользил по кухне, захватывал уголок гостиной, спящего на диване Сумо. Скрыться хотелось неимоверно. Заинтересованно посмотрев под кухонный стол, Хэнк обречённо понял, что там не поместится, и мазнул взглядом по столешнице. Чего-то не хватало…       — Алкоголь влияет на наследственность.       Фотографии не было! Грёбаный стол был девственно чист.       — Девяносто процентов детей с отклонениями в умственном развитии…       Какого хрена здесь происходит? Что он несёт?       — Где фотография? — тихий шёпот, и оглушительная тишина, прерываемая лишь стуком подскочившего пульса. — Я спрашиваю, где чёртова фотография?!       — Я, — что-то не так. Хэнк, конечно, иногда возмущался в периодических попытках воспротивиться оздоровлению, бухтел изредка, недовольно сопел, когда бухтеть уже не хватало сил, а добежать километр нужно было. Но такой «оглушающий» шёпот, едва сорвавшийся из уст Хэнка, Коннор услышал впервые за все три месяца его жизни, будучи девиантом. — Я убрал её…       — Что ты сделал? — спина Хэнка подозрительно напряглась.       — Проанализировав увиденное после моего возвращения, я пришёл к выводу… — Коннор в удивлении сглотнул, пытаясь избавиться от вдруг возникшего кома в горле. — Эта фотография пагубно влияет на процесс вашего выздоровле…       — Повтори.       Что-то явно было не так. И Коннор не мог понять что. Казалось бы, он сделал именно то, что предписывала предпринимать в таких случаях программа для помощи в преодолении психологической травмы. И первое, что необходимо осуществить в таком случае — устранить причину. Что он и сделал, перепрятав также заряженный одним патроном револьвер.       — Вам ведь становится хуже! Вы снова сорвались, Хэнк. И всё из-за фотографии! — ведь, действительно, если бы не пришлось переживать болезненные воспоминания, каждый раз бросая взгляд на фотографию, таких срывов не было бы. Программа психологического базиса врать не могла. Коннор был в ней уверен так же, как и в успешности составленной им программы по оздоровлению Хэнка.       — Что ты, — мужской палец упёрся в светящуюся нашивку на форменном пиджаке, — можешь знать о моём состоянии? Только и делаешь, что указываешь, что мне есть, сколько мне пить, как проводить свободное время и во сколько, чёрт побери, ложиться спать?!       — Лейтенант, — программа подсказывала целый список лекций, которые должны подействовать в случае вспышки агрессии оппонента, казалось, выбирай любую — и благополучный исход «переговоров» обеспечен, — вы…       — Нет! — категоричный запрет. — Я устал от этого: ты врываешься в мою жизнь, переворачиваешь её с ног на голову, утилизируешь нафиг половину моих продуктовых запасов. Ты! — второй тычок пальцем вынудил Коннора отступить на шаг назад. — Не имеешь на это никакого права, потому что ни хрена обо мне не знаешь, жестянка!       Что же он мог сделать не так? Казалось, целью его существования было сделать жизнь близкого друга лучше, счастливее, здоровее. Коннор искренне желал Хэнку всего этого и теперь не понимал, как предыдущие несколько месяцев их дружбы могли рухнуть из-за одной-единственной фотографии, тем более если она вызывала в глазах Хэнка лишь грусть. Ведь убрать её было правильным, разве нет?!       — Простите, Хэнк, это вынужденная мера. Я убрал мешающий вашему восстановлению объект. Я знаю, вы расстроены…       — Расстроен?! — из груди вырвался полный лютой ярости и безнадёжности рык.       Отчаяние сквозило в каждом слове. Время ускользало, и ниточка, связывающая их последние месяцы, рвалась с ошеломляющей для Коннора скоростью. Ведь всё было хорошо! Коннор делал всё правильно. Заботился, советовал, переживал за Хэнка — своего единственного друга.       — Была б моя воля, я всех вас сунул башкой в помойку и поджёг! — грубо, отчаянно и с такой яростью в глазах, что Коннор опешил.       Впервые в жизни он не знал, что ответить. Почему совершённый им правильный поступок, предписанный программой, привёл к такому исходу?       Шумно втянув воздух, Хэнк бесцветно бросил:       — Уйди.       — Но…       — Вали отсюда! — связующая нить треснула, разрывая только начавшуюся дружбу.       Привычный неунывающий взгляд потух, а по щекам скользнули дорожки первых в жизни слез.

***

      Нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по рабочему столу, Рид раздражённо оглядывал опенспейс. Вот и где этого андроида носит? Между прочим, организм Рида уже не может прожить без стаканчика той коричневой жижи, гордо именуемой смузи. И энергии после него хоть отбавляй, и клубнично-морковный вкус, оказывается, его любимый. Чего уж скрывать, перемолотый лён тоже зашёл на ура, правда Коннору об этом знать совсем не нужно. Зачем почём зря перевозбуждать на радостях дорогостоящий компонент, гоняющий тириум по жизнерадостной жестянке? Вот Гэвин и не рисковал. Именно по этой причине, а не потому, что зубы сводило от одной только мысли о слове «спасибо». Прокрутив эту мысль в своей голове вдоль и поперек, Рид удовлетворённо выдохнул, придя к убедительному оправданию своего врожденного мудачества, и продолжил процесс увлекательного ожидания. В любом случае, это куда лучше скучных отчётов, которые призывно лежали в правом углу рабочего стола, заманчиво приглашая его заполнить страничку-другую для услаждения глаз капитана, который, кстати, на данный момент недобро зыркал этими самыми глазами в сторону разлёгшегося на стуле Рида.       Коннор за всё время девиантной жизни никогда не позволял себе такой вольности, как прийти на работу не вовремя и не принести стаканчик смузи «по акции». Наоборот, пунктуальный андроид сам приходил за десять минут до начала смены, чтобы угостить коллег стаканчиком витаминного коктейля, так ещё и Андерсона всегда с собой притаскивал. А теперь Гэвин наблюдал за пустующими местами своих коллег. Какого фига он не в курсе внезапных выходных?       Три часа! Целых три часа он был вынужден наблюдать два стула, медленно покрывающихся пылью, пока их хозяева досматривали десятый сон. По крайней мере, один-то точно. Второй, как оказалось, всю ночь был на задании, пытаясь договориться с очередным безумцем, удерживающим всю семью в заложниках. Всё прошло успешно: заложники спасены. Правда, говорят, Коннор пулю словить успел, спасая ребенка. Но насколько Гэвин знал, ничего серьёзного не произошло, и Коннора без проблем должны были починить. Так где же он?       Но даже такая уважительная причина для отлынивая от работы не впечатлила Фаулера, и Гэвин был вынужден наклепать пару-другую писулек для отчётности и для отвода глаз.       И как он был вознаграждён за мучительное ожидание?! Где извинения, челобитные поклоны и подробный отчет в письменном виде? Потому что грузно приземлившийся на свой стул Хэнк, проигнорировавший один из самых осуждающих взглядов, на которые только был способен Рид, не сделал ничего из этого. Вообще обделил своим вниманием утомившегося от длительного бездействия Рида. Вынести такое пренебрежение к своей чуткой персоне Рид, разумеется, не мог.       — Чё как? Чего рожа такая унылая? — Гэвин Рид, как обычно, был сама деликатность. С такой же деликатностью он развалился на пустующем стуле Коннора, почтительно закинув ногу на ногу и распластав их на его столе. Уважил.       Исчерпывающего ответа не последовало. Персону Рида скептически окатили постепенно трезвеющим взглядом, на этом процесс уделения внимания был окончен. И ради этого он столько времени промаялся под осуждающим взглядом капитана?       — Что-то ты сегодня больно разговорчивый. У меня аж уши заложило.       — Будь другом, отвали, а?       В ином случае Рид, может, почтенно и удалился, испытывая глубокое уважение к такому состоянию как похмелье. Но не сегодня, не после нескольких часов ожидания.       — Не-а, — и, поелозив всеми конечностями, поудобнее разлёгся на занимаемом им стуле, — ты где был? Я тут вообще-то за всех вкалывал как проклятый, — искоса бросив взгляд на стеклянную конструкцию, в которой находился главный экспонат их отдела, Рид мысленно пририсовал ноль к количеству настроченных отчётов и огласил полученное число. Из самых чистых побуждений. Лишь для того, чтобы вызвать муки совести и желание работать и, как следствие, повысить успеваемость отдела, а не чтоб повыкобениваться.       — Семейные обстоятельства, — Хэнк всё ещё надеялся на тактичность Рида. Хотя слова «Рид» и «тактичность» вообще не стоит ставить в одно предложение. Впрочем, в этом Хэнк убедился через секунду.       — Пёс на ковер кучу наделал что ли?       — Почему сразу Сумо? — степень важности причины отсутствия на рабочем месте показалась Андерсону недостаточно внушительной.       — Коннор?! — Рид хохотнул, отмечая вытягивающуюся физиономию собеседника.       — Иди ты.       Не ушёл. Даже не собирался. Наоборот, весь подобрался, ноги на пол опустил и вперился заинтересованным взглядом в Андерсона. Выжидал. Ничего, столько ждал и сейчас не сдастся.       — Коул… — Хэнк сглотнул подступивший горький ком. — Годовщина вчера была. Напился как последняя свинья, сорвался, — тяжело вздохнул и окончательно замолк.       Сожаление о вчерашнем вечере постепенно накрывало измотанное от стресса тело. Тяжёлые воспоминания трехлетней давности смешивались со взглядом карих глаз, смотрящим на Хэнка с сожалением и растерянностью, и окончательно погружали в пучину самокопания.       — Мне жаль, — единственно верным на данный момент Рид посчитал простое участливое похлопывание по плечу Хэнка. Вряд ли хоть какие-то слова здесь могут помочь, и Гэвин учтиво заткнулся, отдавая дань уважения отцовскому горю.       После минуты молчания, всё ещё занимая место Коннора и практически выполняя его функции, старательно наблюдая за Андерсоном и отмечая наконец расслабившееся выражение лица, Рид аккуратно решил сменить тему:       — А жестянку где потерял? Должен же был вернуться ещё к началу смены.       Хэнк непонимающе уставился на вдруг подавшего голос Рида, пытаясь понять, откуда должен был вернуться Коннор. Вчера в пылу пьяной ссоры Андерсон сорвался и наговорил своему напарнику достаточно грубостей, совсем позабыв, что Коннор лишь учится социализации и периодически опирается на заложенные в него программы социального взаимодействия. Ведь можно было всё объяснить, как и прежде, показать на собственном примере. Просто поговорить.       — Откуда вернуться?       — Так подстрелили твою жестянку, ты не знал? — сообщать неприятные новости Гэвин не особо любил. Поэтому уже раз пять пожалел, что вообще начал весь этот разговор.       Аккуратно оттолкнувшись от стола, Рид уже намеревался по-тихому слинять на своё рабочее место. Тем более там его ждут отчёты. Весьма увлекательные, между прочим. И так Гэвину их заполнить захотелось, что он уже настроился на этом же стуле по инерции докатиться до места назначения.       — Стой! — стул был жёстко забаррикадирован, а Гэвин пригвождён к его спинке перепуганным взглядом. — Ч-что произошло? Почему я ничего не знаю.       Видит Фаулер, Гэвин искренне желал поработать. Но не судьба.       — Он ребёнка спас: прикрыл собой. Похвально, конечно. Но не стоит забывать, что теперь-то он не бессмертный: новое тело в Киберлайф за красивые глазки не дадут. Одна-единственная ошибка — и его не станет, — Рид многозначительно посмотрел на раритетные наручные часы на кожаном ремешке и перевёл взгляд на Андерсона. — Вообще-то, он должен был вернуться к началу смены. Может, повреждения оказались фатальными…       Сказал, не подумав, и прикусил язык. Заполнить скучные бумажки захотелось с утроенным желанием, лишь бы не вякнуть ещё чего. Хватка Андерсона ослабла, и стул, на котором все ещё сидел Рид, по инерции отъехал в сторону, давая ему такой желанный шанс слинять. Только вспыхнувшая с какого-то перепуга совесть (видимо, влияние жестянки проявилось и в его тотальном перевоспитании) вынудила сделать абсолютно обратное. Рид плавно подъехал обратно и как можно учтивее и вежливее поинтересовался:       — Какого хрена у вас произошло?       — Я дурак, — проникновенную речь Хэнк начал довольно лаконично.       — Ничего нового я пока не узнал, — ладно, этот осуждающий взгляд Рид заслужил. Но угрызений совести так и не почувствовал.       — Сорвался, опять приложился к бутылке. Наговорил вчера всякого ему.       — Зря ты так. Он хоть и надоедливый малый, но зла тебе не желает, заботится, как может. Вон, — Рид многозначительно указал обеими руками на себя, привлекая внимание Андерсона к своей персоне, — даже меня в вашу секту любителей травки затянул. Я хоть и отбрыкивался сперва, но когда впервые проснулся без головной боли и, наконец, отдохнувшим, то осознал все прелести коричневой жижи и прочих пищевых извращений для веганов. Да и ресторанчик с суши, что твой скромник посоветовал, оказался довольно интересным местом.       — Выгнал из дома, — последний гвоздь Хэнк забил с уже подкатывающим сожалением.       — Ты дурак! — Рид решил подтвердить очевидный факт. Для закрепления результата. — Я же вижу, как вы к друг другу относитесь. Как эта жестянка о тебе заботится. Да у него ж кроме тебя никого нет, по сути.       Тяжелый вздох со стороны Хэнка внезапно прервал вдохновляющую речь, позволив Хэнку закончить её обречённым «и у меня тоже».       Что с ним будет, случись с Коннором непоправимое? Стоила ли та вспышка гнева всего этого? А если последнее, о чём думал Коннор перед смертью, были жестокие слова Андерсона, прогоняющие прочь?       Обречённо обхватив голову в попытке справиться с накатывающими волнами мрачными мыслями, Хэнк окончательно выпал из разговора.       — Ты не переживай раньше времени, может, ремонт затянулся. Да мало ли какие причины могут быть. Вдруг в сервисном центре такой же кадр, как ты, работает. Забухал и... — осёкшись под неодобрительным взглядом, Рид поперхнулся и постарался исправиться. — Нууу да, такого как ты больше не встретишь. Бухать всю ночь, опоздать на работу, сидеть трындеть, вместо того, чтобы разгребать накопившиеся дела…       Повторный укоризненный взгляд дал Риду окончательно понять, что утешать он явно так и не научился. И он благоразумно решил заткнуться. Уже который раз за этот день. И чистосердечно молчал целых десять секунд.       — Явился! — ощутимо пихнув локтем застывшего Андерсона, а то вдруг тот не услышал прозвучавший на весь опенспейс рявк, Рид для убедительности ещё и кивнул в сторону вошедшего в опенспейс Коннора.       Еле прошелестевшее «жив» было единственным, что успел уловить удивленный Рид перед тем, как Андерсон ломанулся к своей жестянке.

***

      — Коннор! — Хэнк буквально подлетел к обескураженному такой экспрессивной встречей Коннору. — Ты жив. Почему ничего не сказал?       — Всё в порядке, лейтенант. Вы не сердитесь?       В прозвучавших словах, аккуратно подбираемых, чтобы снова не вызвать в нём очередную вспышку агрессии, прозвучало такое ощутимое волнение, что Хэнк опешил.       — Сержусь? Нет, конечно, нет, — Андерсон обхватил Коннора за плечи и пытался развернуть его то в одну, то в другую сторону в попытке убедиться, что с ним всё в порядке, что он цел и невредим. Что с ним всё хорошо. Что у Хэнка ещё есть шанс всё исправить. — Ты, конечно, поступил опрометчиво…       — Я это понял, Хэнк, мне жаль. Правда, — тут же отозвался Коннор, с искренним сожалением заглядывая во взволнованное лицо Андерсона.       — Но я глупец, не сдержался, не объяснил. Когда узнал, что ты, возможно, мёртв, — голос на мгновение дрогнул, и Андерсон поспешно сглотнул внезапно подступивший комок, стараясь высказать всё, что накопилось за время неопределенности, — я испугался. Ведь ты не просто напарник, Коннор.       Коннор с надеждой всматривался во взволнованное лицо и боялся даже дышать в попытке охладить вдруг нагревшийся на несколько градусов тириум.       — Ты же меня буквально из ямы вытащил, понимаешь? Да я вкус к жизни почувствовал благодаря тебе. Да, бухтел, как старый пень, — выдавив лёгкую усмешку и сделав так необходимый вдох, Андерсон тотчас затараторил, пытаясь выплеснуть все накопившиеся мысли, — но я тебе благодарен, Коннор, за всё. За то, что прикрывал спину, за то, что помог мне устроить личную жизнь, за заботу, пусть периодически утомительную, но заботу. Да чёрт, я вообще не помню, когда последний раз мне хоть кто-то приносил кофе или интересовался моим самочувствием. А ты делал это так естественно, что я привык. Привык к заботе. Привык и понял, что и твоя жизнь мне не безразлична. Мне важно, чтобы ты был счастлив. Чтобы тебя ценили. Чтобы я тебя ценил, понимаешь?       — Хэнк, — аккуратно протянув имя напарника, Коннор сделал небольшой шаг вперёд, — спасибо за это. Ваши слова… мне было важно услышать их.       — Ты же стал для меня не просто напарником. Я идиот, что не говорил тебе этого ранее, упускал столько возможностей, воспринимая твою заботу как нечто привычное. Ты стал членом моей семьи. Не меньше.       Выговорившись, Хэнк жадно глотал воздух, пытаясь отдышаться и надеясь на прощение.       — Вы хороший человек, Хэнк, — всегда жизнерадостный голос наполнился проникновенной грустью. — Я слишком давил на вас своей заботой, не чувствовал границ, простите меня за это. Я постараюсь не переступать их без крайней необходимости. Можно… — Коннор нерешительно прикоснулся к плечу Андерсона, — ...можно я вас обниму?       — Кхм, конечно.       — Спасибо, Хэнк, — и Коннор, не сдержав эмоций, порывисто обнял своего напарника. Нет, не просто напарника. Друга.       — Ну-ну, — неловко похлопав по плечу расчувствовавшегося Коннора, Хэнк иронично подколол, — ещё поцелуй меня в знак примирения.       — А где он у вас?       — О Господи, Коннор…