Соревнование

— Ну как, не туго? Нигде не пережимает? — говорит Лань Сичень, опытными пальцами прощупывая узлы и витки веревки, плотно прижатой к ваньиновой коже. — Только в одном месте, — фыркает Цзян Чен, ерзает слегка по полу ханьши. Ваньин лежит на спине, упираясь стопами в пол. Он связан искусно. Белые веревки бегут от груди, подчеркивая выраженные мышцы там, оплетают руки, перехлестываются на боках. Спускаются к ногам, крепко прижимая голени к бедрам, запястья — к лодыжкам. Сливаются в самом низу живота, обвиваясь вокруг основания налитого кровью члена. Лань Сичень уделяет несколько мгновений тому, чтобы полюбоваться сиянием белых шнуров на смуглой коже Цзян Чена. Как же красиво. — Там и должно пережимать, — мизинец Лань Сиченя снимает капельку смазки с головки ваньинового напряженного естества. Ведет легчайшее прикосновение вниз по стволу, размазывая ее. — Я говорил, что хочу поучить тебя терпению, А-Чен. Но получается так, что мне тоже нужна тренировка. — И поэтому вместо того, чтобы мучить только меня, ты решил для разнообразия помучить нас обоих? — Мгм, вроде того, — Лань Сичень садится между ваньиновых разведенных ног, оглаживает сильные бедра любовно. Оставляет крошечный поцелуй у коленки. — Видишь ли, как оказалось, мой самоконтроль перестает работать рядом с тобой. И насколько бы сподручно это ни было, когда мы наедине, на официальных мероприятиях или в присутствии не вовлеченных лиц я должен держать себя в руках. Если справлюсь с собой, когда ты в таком виде, выдержу и тебя одетого и сурового. Старший достает из рукава баночку масла, густого и вязкого и ароматного, окунает в него пальцы. Цзян Чен следит за ним с обычным трепетом, щекочущим ощущением где-то в животе. Вздрагивает и вздыхает тихонько, когда смазанные пальцы скользят между ягодиц. — И поэтому я буду лежать здесь, а ты?.. — А я буду работать, — Лань Сичень выглядит очень сосредоточенным, растирая масло по теплой коже, погружая в Ваньина пальцы — сразу два, медленно, но целиком, до костяшек. Цзян Чен от проникновения морщится на мгновение, тут же расслабляясь, чуть двигает бедрами навстречу плавным, длинным толчкам. — И что получит тот, кто выиграет? Лань Сичень фыркает мягким смешком. Ох уж этот глава ордена Цзян, все превращает в турнир. — Это не соревнование, Цзян Чен, — нежные, настойчивые пальцы открывают Ваньина сильнее, оттягивают податливые мышцы, чтобы дать третьему пальцу возможность проскользнуть внутрь. — Почему нет? — младший вздергивает бровь, не желая отказываться даже от малейшего шанса быть первым хоть в чем-то. — Я уже знаю, что хочу получить, когда выиграю. — С удовольствием послушаю. — Тебя, — произносит Ваньин, и страсть, с которой сказано одно это короткое слово, окатывает Лань Сиченя по всему телу теплой волной. — На одну ночь отдай мне контроль. Позволь делать все, что мне захочется. Огонек заинтересованности вспыхивает в глазах старшего, и Цзян Чен знает, что, по меньшей мере, этот раунд за ним. Соревнование будет. А потом Лань Сичень внезапно оказывается очень-очень близко. Тонкий запах сандала проникает в ноздри, жаркое дыхание опаляет кожу за ухом, где старший оставляет поцелуй. Влажное касание языка на мочке, шепот, посылающий мурашки по рукам, по загривку: — А что, если ты проиграешь? Ваньин стонет. Короткий стон, дерганое движение бедер навстречу пальцам. Поджимает губы, очевидно не особенно впечатленный возможностью такого развития событий. — Если я проиграю, я разрешу тебе использовать на мне… ту… штуку… — Какую такую «штуку», баобэй? Лань Сичень разыгрывает непонимание, проворачивая и разводя и сгибая пальцы внутри Ваньина, но на самом деле точно знает, о чем идет речь. Он предлагал младшему множество вещей и техник и практик, и Цзян Чен никогда не отказывался хотя бы попробовать. И только с одной из них он упрямо уперся рогом, уходя в ожесточенное отрицание, когда бы Лань Сичень эту тему ни поднимал. — Дурацкую курильницу. Чтобы ты, цитирую, «мог, наконец, посмотреть изнутри, что творится в этой красивой голове». Лань Сичень хмычет протяжно, довольно. Улыбается. Наклоняется снова, чтобы оставить на губах Ваньина поцелуй, с точки зрения последнего, до нечестного короткий. — Идет. У меня есть кое-что для тебя. Пальцы старшего выскальзывают из Цзян Чена, и тот шумно выдыхает, недовольный. Лань Сичень запускает руку в широкий рукав снова, достает что-то продолговатое, завернутое в темно-зеленый бархат. Ваньин следит за его движениями взглядом, и когда ткань раскрывается, когда падает на пол, когда в ладонях Лань Сиченя оказывается это, глаза Цзян Чена распахиваются широко. Это — член из светло-зеленого нефрита, словно светящегося изнутри. Гладкий, слегка изогнутый, с выраженной головкой и плоским основанием в виде пары яиц, искуснейшая, явно недешевая работа. — Эй, — говорит Цзян Чен, сглатывает тяжело, даже не пытаясь отвести взгляд, — об этом разговора не было. Лань Сичень поднимает брови удивленно. — А ты что думал, будешь просто так лежать? Для чего я, по-твоему, только что растягивал тебя? — Стоило упомянуть об этом до того, как мы заключили пари! — Жизнь не всегда справедлива. Ну что? Ваньин щелкает языком и закатывает глаза, но предательское естество, лежащее у него на животе, дергается, выпуская больше смазки, и Цзян Чен знает, что старший заметил. Увидел. — Демон с тобой. Ладно. — Он даже меньше, чем мой, тебе должно быть комфортно, — произносит Лань Сичень, вытворяя что-то запредельно порочное: проводит по каменному стволу ладонями несколько раз, отогревая, подносит к губам, выдыхая теплом на головку, и Ваньин ловит себя на позорном желании сдаться еще до начала соревнования. — Ланьские представления о комфорте действительно пугающие… Изящные руки главы ордена Лань пробегаются по нефриту еще несколько раз, разнося масло по гладкой, прохладной поверхности, затем одна отводит Ваньину ягодицу, другая прижимает скользкий камень к приоткрытой после пальцев дырочке. Лань Сичень слегка надавливает, не входя, оттягивает головкой расслабленные мышцы. Дразнит, пока Цзян Чен не рычит нетерпеливо, не подается бедрами навстречу проникающей длине, которая парой легких толчков оказывается в нем целиком. Ваньин откидывает голову, чувствуя растяжение и наполненность, знакомые и приятные. Вдыхает шумно — выдыхает низкий стон. Волна дрожи проходит через все его напряженное тело, пальцы ног поджимаются на полу, и старший гудит одобрительно, поглаживает прижатое к ягодицам плоское основание кончиками пальцев. — Умница, А-Чен. Принял так хорошо. Последний штрих. Лань Сичень прикладывает ладонь к каменному основанию, вжимая его в Цзян Чена чуть сильнее, проворачивает игрушку чуть-чуть, самую капельку, но Ваньин дергается и ахает, а потом… Волна духовной энергии наполняет камень, заставляет его мелко вибрировать внутри младшего, и стон, который тот издает в ответ, — тихий и задыхающийся и удивленный. Лань Сичень наклоняется к нему снова. Улыбается. — Помнишь свое слово? 
 — П-помню.
 — Это, само собой, не будет считаться за проигрыш. Но и за победу тоже. Тонкие пальцы приподнимают голову Ваньина за подбородок, пачкая маслом, мягкие губы целуют еще раз, медленно и сладко и глубоко, ловкий язык скользит внутрь мимо кромки зубов, вылизывает податливый рот. Но вот Лань Сичень отрывается неохотно. Пробегается по лицу Цзян Чена мелкими поцелуями — губы и нос и бровь под нахмуренным лбом. Встает. Вытирает руки тряпицей, садится за стол. Кладет перед собой чистый свиток и берет в одну руку кисть. Звонко щелкает пальцами другой, и Ваньин чувствует… чувствует… Как камень в нем вибрирует сильнее, оживая. Как начинает двигаться, внутрь и наружу, внутрь и наружу, медленно сперва, но постепенно входя в ритм, набирая скорость, растягивая его сильнее. Как спина выгибается сама собой, как бедра подаются к движениям, как мелко дрожит все его зафиксированное, напряженное тело. Ощущения накатывают на него горячими волнами, и первое, не такое уж длительное время Цзян Чен просто отдается им целиком, откидывает голову, судорожно дышит. Лань Сичень не делал с ним раньше ничего похожего, и младший прислушивается к себе, пытается прочувствовать и распробовать и понять. Но уже очень скоро его взгляд упирается в статную, сосредоточенную фигуру главы ордена Лань, обрамленную ваньиновыми разведенными коленями, прикипает к ней, и Цзян Чен пропадает бесследно. Без остатка. Без конца. Цзян Чен не знает, чем руководствуется Лань Сичень, когда до последнего остается в одеждах во время их игр, но с самого первого раза, с той самой ночи, перевернувшей ваньинову жизнь, эта деталь всегда — всегда, каждый гребанный раз — перещелкивает в его сознании что-то. Потому что этот баланс на контрастах, это четкое и очевидное разграничение ролей, эта власть, которую другой человек имеет над ним… Постыдно и унизительно и так чертовски возбуждает. А эта ситуация, в которой старший не только одет, но и так безнадежно далек, подчеркнуто отстранен от действа, словно никогда и не имел ничего общего с Ваньином… Словно младшего вообще нет в ханьши. Словно он и взгляда этого возвышенного небожителя недостоин. Обида в груди Цзян Чена сливается со жгучим возбуждением в животе, смесь вырывается из его горла всхлипом, жалобным стоном, стекает слезой по виску, капелькой смазки к твердому животу. Лань Сичень выглядит таким недоступным сейчас. Божественно чистым и светлым, достойным и непорочным, серьезным и строгим. И этот образ прожигает Ваньина каленым железом, потому что он сам… Он сам — обнаженный и связанный и возбужденный до крайности, с бесстыдно разведенными ногами, прогибается в пояснице, двигает бедрами, насаживаясь на берущий его зад нефритовый член — полная противоположность, разительный контраст. И внезапно всего оказывается слишком много, слишком остро. Цзян Чен хочет закрыться, спрятать себя, спрятаться сам от этого образа перед собой, давящего идеальностью, нависающего целомудрием… — Не своди колени, — произносит Лань Сичень, не отрываясь от письма, даже не поднимая головы. — Ты же... аххх, черт… Черт, ты же даже не смотришь! — То, что я не смотрю, не значит, что я не вижу. Будь хорошим мальчиком. И Цзян Чен рычит. Рычит протяжно и низко, откидывает голову, рывком раздвигает ноги обратно. — Меня до костей пробирает, когда ты так называешь. — Да, — говорит Лань Сичень, усмехается самым краешком рта. Не удерживается все-таки от того, чтобы бросить на младшего взгляд. — Я знаю. До начала этого… соревнования Лань Сичень в своей неописуемой наивности искренне полагал, что не смотреть на Цзян Чена будет вполне достаточно, чтобы сохранить свой строгий и неприкосновенный внешний облик, удержать свой всю жизнь пестуемый самоконтроль. Просто не смотреть. Это не так уж и сложно. Перед главой ордена Лань его привычный широкий рабочий стол, заваленный свитками и документами, письмами и книгами, кистями и принадлежностями для растирания туши. Лань Сичень не понимает, почему его стол всегда оказывается таким захламленным, когда он с таким трудом старается содержать его в порядке. Но сейчас это должно было помочь ему, должно было дать ему столько возможностей зацепиться взглядом за какую-нибудь из этих вещей, должно было спасти его… От необходимости впиваться жадно в развратную картину на полу, от тянущего ощущения тяжелого горячего шара в самом низу живота, от насквозь пропитанных смазкой штанов, липнущих к его возбуждению. Это должно было помочь… и это не помогает. Мысли Лань Сиченя лихорадочно мечутся, пока тело на автомате выполняет какую-то работу, что-то откуда-то достает, перебирает какие-то бумаги. Не смотреть в целом не помогает, потому что… Потому что есть звуки. Потому что есть запахи. Потому что воображение услужливо дорисовывает оставшуюся картинку, и она встает, живая и яркая, где-то за лобной костью, становится только отчетливее, если закрыть глаза. Становится реальностью, если дать себе волю, не смотреть прямо, но, не отрывая взгляд от письма, обратить внимание на периферию зрения. Туда, где Цзян Чен лежит перед ним, как самый желанный подарок. Ваньин же тем временем постепенно подбирается все ближе к границе отчаяния. Движения, изначально приносившие ему какое-то подобие удовольствия пряной смесью новизны с привычными ощущениями, чем дальше, тем сильнее фрустрируют его. Эта дьявольская штука в нем… Слишком твердая, слишком тяжелая, слишком холодная — уже сколько времени внутри Цзян Чена, но все еще кажется совсем не нагретой — при этом недостаточно длинная, недостаточно широкая, как будто издевается над Ваньином одним своим существованием. Цзян Чен думает, что, на самом деле, с веревкой вокруг члена Лань Сичень перестарался. Он все равно не смог бы кончить так, не от этой каменной насмешки, годной лишь на то, чтобы поддерживать его возбуждение на выматывающе равномерном уровне. Не давая Цзян Чену расслабиться, но не давая и достаточно стимуляции для пика, вытягивая из него жилу за жилой, заставляя его извиваться и дрожать. Цзян Чен скрипит зубами от того, насколько сильно он хочет член. Совершенно конкретный член в себе прямо сейчас. Настоящий. Горячий. Живой. Идеального размера и формы член, прикрепленный к идеальному, самому лучшему человеку, намеренно и целенаправленно игнорирующему то, как Ваньин сходит с ума перед ним. Еще Цзян Чен хочет руки. Теплые человеческие руки, эти большие ланьские ладони, скользящие по его бокам, сжимающие его ягодицы, смыкающиеся вокруг его талии. Пальцы этих рук, щипающие, выкручивающие, потирающие его соски мучительно и сладко, ласкающие и наказывающие. Цзян Чен хочет так сильно. Но как может он сдаться? Как может упустить эту возможность, эту сияющую радужными переливами перспективу выиграть? Как может отказаться получить Лань Сиченя целиком в свое распоряжение, когда планы и идеи и образы, вынашиваемые так давно, воплотятся вот-вот? И Ваньин сжимает зубы. И терпит. Лань Сичень кажется совершенно безучастным, и это раздражает Ваньина до глубины души. Его опытный глаз без труда выхватывает из-под маски спокойствия мелкие признаки того, насколько старший возбужден, насколько распален и взвинчен, но при этом… Лань Сичень продолжает сидеть за своим столом, уперто создавая видимость бурной деятельности, и чем больше времени проходит, тем сильнее Цзян Чен сомневается в своих суждениях. Неужели Лань Сиченя все это действительно никак не трогает?.. Неужели Лань Сичень… Лань Сичень постепенно понимает, что затеять все это не было хорошей идеей изначально. В какой-то момент у него получилось вполне успешно сосредоточиться на работе: он написал два письма и почти разобрал стопку прошений. Правда, каракули, выходящие из-под его кисти, он постыдился бы показать даже сельскому учителю из самой глухой деревни, а еще даже под страхом немедленной мучительной смерти не рассказал бы, кто и чего просил в прошениях. Лань Сичень читает один и тот же столбец иероглифов вот уже в третий раз? в пятый? Стоны Ваньина становятся все более хриплыми, все более сдавленными и просящими, проникают старшему в уши, туманят сознание. Неплотно прилегающая половица под пяткой Цзян Чена скрипит каждый раз, когда тот упирается в пол, чтобы сильнее податься бедрами к каменному члену. Запахи заполняют ханьши, порочные и будоражащие, — пот и естественная смазка и масло с яблоневым цветом — разбивают на мелкие части то, что Лань Сичень когда-то называл самообладанием. Больше всего на свете Лань Сичень хочет сейчас отбросить письма и кисти и свитки, вынуть бездушный нефрит из Цзян Чена, погрузиться в него самому, в податливое, мягкое и просящее тело. Почувствовать, как жадно сжимает его член ваньинов зад, открытый игрушкой, растраханный, но все еще такой тугой. Хочет огладить, обласкать это тело, сжать ладони на коже так крепко, что останутся следы, притягивать к себе, вбиваться еще и еще, все быстрее, пока Цзян Чен не запросит пощады, пока не кончит у него в руках. И не останавливаться даже после этого. Лань Сичень хочет так сильно. Но как может он сдаться? Теперь, когда Цзян Чен поставил вопрос таким образом, когда есть награда и цель, как может он дать себе волю? Когда ваньиново подсознание, его тайные желания и сокровенные мечты так близко перед Лань Сиченем, когда осталось только протянуть руку, чтобы коснуться их? И Лань Сичень цепляется свободной рукой за край стола. И терпит. Натянутый воздух между ними дрожит от напряжения. Цзян Чену кажется, он может видеть, как он искрит. А может, это просто звезды, вспыхивающие у Ваньина перед глазами каждый раз, когда рельефная головка нефритового члена, направленного Лань Сиченем с изощренной точностью, проезжается по самому чувствительному местечку внутри него. Кисть у Лань Сиченя в пальцах обиженно трещит, когда он сжимает ее, стараясь удержаться, цепляется за хрупкий предмет, словно только он один может удержать от падения в бездну. Но бездна уже открыта перед ним, желанная и манящая. Всего один шаг. Один вздох. Одно слово. — Хватит…