о спарклинг видаль «айсвайн» и сексе в комнате с кирпичными стенами

русому приходится каждому, кто в его сторону посмотрит - улыбаться миловидно и спрашивать «желаете что-то?», выдавливая голосок. однако девушки все подходили, чтобы номер или инстаграмм спросить, а ване, конечно же, вымученно повторять одно и то же: «нет, не могу дать, прошу прощения» и тут же отворачиваться, глаза закатывая. хорошо ещё то, что мужчины никакие не подходят, максимум просят бокал вина красного, иногда даже ничего не говоря и забирая его с подноса, что в руках у бессмертных блистает своей золотой каёмкой. мальчишка себя чужим тут чувствует - все одеты больно вычурно, дорого, даже глаза болят от всех этих золотых колец и цепочек на женских тонких шеях. – пешков, ты тут что забыл? - русый расплывается в улыбке всё такой же усталой, хмурясь от мимо проходящего парня, что в его плечо врезался. он оглядывает тёмноволого с ног до головы, бровки домиком сводя. – больше интересно, что тут забыл ты, - кудрявый выгибает одну бровь, опираясь плечом на стену, – подсосал у кого-то? – нет, еблан. я персонал, ношу напитки и про картины рассказываю, - бессмертных презрительно цокает, закатывая глаза и показывая поднос пустой, что он за спиной прятал. – правда? тогда и мне принеси. спарклинг видаль «айсвайн» хочется, - пешков оглядывает его оценивающе, а после усмехается кратко от того, как ваня тут же за бокалом убегает, еле как пробираясь сквозь оголённые спины девушек и мужские плечи в темных пиджаках. – хотел тебе туда соли ебануть, но пожалел всё-таки, - бессмертных поджимает губу нижнюю и протягивает бокал с алкоголем тёмноволосому, облокачиваясь на стену и чуть морщась от удара об ручку, принадлежавшей двери, откуда он вышел. – гостям хамить нельзя, ахуел? за красивые глазки никто не жалуется, какой ты конченный, или ты действительно пообжимался с кем-то всё таки? - пешков хватает русого за галстук, чуть притягивая его к себе под осуждающий взгляд одного музыканта и выпивая небольшое количество алкоголя, после поставив наполовину пустой стакан на поднос к мимо проходящей официантке и слабо улыбнувшись. шампанское ужасно сладкое, он такое не любит - сам не знает, зачем заказал. – ревнуешь? - ваня гордо подбородок поднимает, улыбаясь и проводя языком по внутренней стороне щеки. – интересуюсь, скольким хуям ты рот открыл. бессмертных мотает головой медленно из стороны в сторону, глаза закатывая и открывая дверь в комнату с кричащей табличкой «только для персонала», а после показывая туда же указательным пальцем и закусывая губу нижнюю, что и так уже потрескана до засохших капель бордово-коричневых. пешков всё понимает, не тянет время и тут же заталкивает русого в комнату, прижимая его к стенке рядом со стеллажом, а после впиваясь в губы чужие и стукаясь зубами легонько: оба от этого хмурятся недовольно, а ваня глаза зажмуривает, проводит по ряду дёсен языком, кусает каждую губу поочередно и дышит сбито, хватаясь ладонями за щеки кудрявого. – тихо-тихо, там фужеры, меня уебут, если разобьём.. - официант отползает подальше от коробок со стаканами стеклянными, прижимаясь всем телом к стене и кладя одну ладонь на грудь, будто это поможет успокоить сердце, что стучит неимоверно быстро, словно он марафон пробежал. пробежал он его максимум языком по чужому рту, заводя его за зубы; вырисовывая на щеках с внутренней стороны узоры различные, совсем непонятные; медленно проводя им по нёбу и дёснам. – да тебя и просто так уебут, конченный, - кудрявый от него отстраняется, утыкаясь своим лбом в его и хватая бессмертных за волосы на затылке, немного оттягивая их до боли пульсирующей; дипинс от этого мычит в своей манере, поджимая нижнюю губу, и прикрывает глаза свои краснющие, растрескавшиеся на розовато-алые прожилки от постоянного освещения клубного. тёмноволосый на долю секунды сводит брови к переносице, вжимая русого грудью в стену и приспуская с него штаны вместе с боксёрами, тут же оглаживая ягодицы ладонями и вставляя два пальца. русый гортанный, скрипящий стон издаёт, жмурясь и улыбаясь довольно. по телу волна мурашек пробегает, коленки сами по себе подкашиваются, неприятно стукаясь об стенку кирпичную и заставляя мальчишку шипеть от боли недовольно - на них и так уже синяки есть, а новые получать не очень приятно. это заставляет хныкать, как мученник, повторять про себя маты одни и те же, проклиная себя за такую реакцию резкую, однако от руки, что под рубашку забирается и кончиками пальцев по соскам проходится, несколько раз просто постучав аккуратно, прокручивая между большим и средним пальцами, а после очерчивая контур ногтями - уже дышать сбито, громко, жадно хватая воздух холодный обветренными губами и хрипеть тихонько-тихонько, будто сил нет. пешков спускает свободную руку ниже, оглаживает ей живот и приподнимает ногу ванину, проводя подушечками пальцев по внутренней стороне бедра, улыбаясь от того, что из-за прикосновений даже сквозь ткань штанов - бессмертных румянцем покрывается, начинает дышать ещё громче и хватается пальцами за ладонь его. русый брови домиком сводит, жмурясь - тёмноволосый будто знает, что от прикосновений к этой зоне ваня тащится просто, мычит тонко каждый раз, когда чувствует там руки чужие и заливается краской по самые уши, старательно пытаясь показать безразличие своё, а в итоге сводя коленки и задыхаясь в гортанном стоне. в голове уже надобность прелюдий этих давно отсутствует, по вискам бьёт только желание неимоверное - он сейчас будто подросток, которому показали сигареты, но сказали, что никогда не дадут даже одну затяжку сделать, так что, то ли от злости, то ли от смущения и возбуждения все щёки начинают алым цветом гореть. однако всё равно по ваниному лицу прочитать всё сложно - ты языка этого не знаешь, у него там свой какой-то, неизведанный науке. и пешков от этого всегда удивляется, но читать и не пытается, всегда спрашивает на прямую: «ебать, ты от этого заводишься? что у тебя за фетиши?» и тут же улыбается, видя, как старший от этого просто в неистовство впадает, закрывает лицо ладонями и улыбается глупо, поджимая нижнюю губу. да, его «это» заводит: то, как в чужих устах звучит имя его или фамилия; то, как руки чужие, вечно холодные и сухие пробираются под рубашку; то, как у кудрявого в глазах прямо искорки, язычки пламени видно, когда он в них заглядывает и даже то, как тёмноволосый вечно дразнит его, делает вид, что ненавидит больше всего на свете, но, возможно, хоть и действительно это делает, всё же улыбается каждый раз, когда бессмертных умело скачет на нём, заставляя звуки шлепков по всей комнате разноситься или бёдрами остро-точёными назад поддается, выпячивая пятую точку. – вставляй, похуй уже. ты меня знаешь, я готовился прям перед тусовкой этой, - бессмертных уже ожидающе хнычет, опирается ладонями на стену и задницей об бедро трётся, поворачивая голову и оглядывая пешкова с ног до головы. по нему тоже сказать нечего, на нем ничего не написано, не нарисовано даже - у него глаза постоянно мутные, лицо как мел бледное, волосы ещё спадают вечно и не дают разглядеть ни улыбку, ни хмурые брови, ни жмурящиеся глаза. кудрявый приспускает с паха штаны, отсчитывает указательным и средним пальцами позвонки до копчика, на последней косточке останавливаясь и входя по основание. оба в унисон воздух в лёгких задерживают, выпуская его беззвучно, совсем медленно, будто боясь кого-то спугнуть и заставить убежать - максимум они вынудят очередную женщину, что прошлась мимо двери, прислушиваясь к стонам громким искривить губы в помаде недовольно. у русого колени подгибаются, всё тело к полу тянется, но пешков придерживает его обоими руками за грудную клетку и прижимает к себе лопатками, не давая согнуться окончательно, – ебануться... - проговаривает бессмертных, срываясь с последней буквы на стон высокий и прислоняясь ладонями к стене, опуская голову - средний темп заставляет улыбаться довольно, жмуриться, видя перед глазами фигуры расплывчатые, впадать в эйфорию некую и судорожно поджимать живот, повторяя фамилию чужую спешно, – пешков, боже мой нахуй... тёмноволосый одну руку кладет ему на макушку, сжимая между пальцами русые волосы, а второй придерживая за талию и задавая темп более торопливый, – земля устала такую сучку держать? бессмертных от этого расплывается, смеётся хрипло, срываясь на вскрики и выпуская воздух сквозь зубы. каждый толчок по всему телу дрожью, пульсациями в голове отдаётся; каждое прикосновение, такое желанное и смазанное ощущается как что-то неземное, абстрактное, безумно горячее и растекающееся по всему телу лёгким ознобом и покалыванием; перед глазами видится только чужой образ, а в мыслях желание большего, скорого. тёмноволосый голову опускает, оглядывая спину русого - она бледная безумно, чуть красноватая у всё подрагивающих плечей и редко посыпанная родинками. серёжа обожает секс с этим парнем; податливым, простым, но в тоже время своенравным и острым, как стёклышко. а пешков всегда «до». до коленок судорожно сводящихся; до красных отметин на коже; до просто несущей усталости, будто ты безприрывно бегал часа два; до дрожащих ладошек и синяков на груди от втрахивания в стену кирпичную. и ване это нравится безумно, он просто обожает такое, у него буквально кровь в жилах стынет и он улыбается по-блядски всегда. он не из тех, кто запрыгнет на коленочки и начнёт тыкаться носом в ладошку, мурча довольно, - нет, мурчать он максимум будет, когда на ягодицах останутся отпечатки красные от пальцев, а на шее ярко будет гореть расплывчатый засос или укус. мурчать он максимум будет, когда засмеётся затуманенно и глазки зелёные от удовольствия закатит, сверкая вишнёвым блеском на губах. мурчать будет, при чём только для пешкова - секс с ним до жути просто каждый раз в голову въедается, разъедает частички здравого смысла и превращает их в прах буквально. у дипинса ладони болят от отсрых краёв плитки на стене, на рёбрах уже розовые пятна от вбивания в поверхность, а всё тело ноет прямо таки, тянется к полу. по животу мурашки пробегаются обжигающе, в области паха мычащее напряжение заставляет поджимать коленки друг к другу и глаза слезятся так, будто ты две ночи не спал - даже слеза пробегает по горячей щеке, спадая с подбородка. по стенам комнаты текут звуки шлепков, стонов хрипящих и вздохов быстрых. музыка из зала лишь фоном играет, перед глазами ресницы подрагивают и всё покрывается пеленой красно-белой, – сука, я тебя ненавижу.. - сквозь зубы шипит русый, жмурясь; каждый толчок током пробегается по коже, заставляет ногтями царапать кирпичики и дышать совсем сбито, жадно хватая воздух губами. а пешков улыбается довольно, обхватывая талию чужую двумя руками и откидывая голову назад - свет от люстры слепит ужасно, так что приходится взгляд на затылок русый уставить и вздохнуть томно, ускоряя темп до стука его ладоней об стенку. у бессмертных прямо таки искорки перед глазами расплываются, всё тело гудит ужасающе, ручки подрагивают и пальцы на ногах поджимаются - и это ему нравится безумно, заставляет стонать до першения в горле. и вот, по стенам комнаты разливается хрип, на крик срывающийся и вытекающий куда-то в толпу из щели под дверь. русый искривляет губы в улыбке, жмурясь и опуская голову, кончив себе на коленки - под ве́ками расплываются красные, оранжевые, розовые и синие разводы, щеки по-блядски заливаются румянцем и все толчки последующие сопровождаются недовольным хныканьем и стонами. пешков вытаскивает и белесая жидкость тут же растекается по спине, пояснице, бокам; он от этого брезгливо брови домиком сводит и обыскивает комнату взглядом на предмет салфеток - естественно, они тут оказались и тёмноволосый вытирает кожу от спермы, кинув бумажку в мусорку у двери. ваня выдыхает с протянутой гласной «у» и поднимает штаны с пола, застегивая их ремешком на поясе и заправляя под них темную рубашку - ему ещё работать, а кудрявому только сидеть на креслице в конце зала. – ебейше, серёж. – уже не «ненавижу тебя, сука»? - пешков улыбается одним уголком губ, а затем махает в сторону русого ладонью и выходит из комнаты. – всё же ненавижу тебя, сучёнок, - бессмертных презрительно оглядывает закрывшуюся дверь и берет в руки поднос.