поле из одуванчиков

— Он хочет остаться, — первое, что произносит Чонгук после затяжного молчания. Юнги отвлекается от холста, на котором, за неимением возможности выбраться в лес, рисовал зелëные горы, кидает на Чонгука вопросительный взгляд и, никак не комментируя, возвращается обратно к рисунку. Чонгук тяжело вздыхает. — Я боюсь ошибиться, хëн, — добавляет он, и Юнги хмыкает под нос. — Ты всегда можешь выгнать, если он нарушит условия. — А если стая выберет его? — Чонгук. Юнги откладывает палитру с кистью в сторону, разворачивается, проходит и садится напротив, всем видом даёт понять, насколько глупую глупость Чонгук только что сказал. — Стая не выберет его, пока есть ты, по одной простой и самой очевидной причине. Мы не дикие волки, чтобы выбирать вожака только по силе и мощности. Ты был с нами одиннадцать лет, а его мы видим вторую неделю. И даже когда мы будем знать его десять лет, тебя — уже двадцать, понимаешь? Стая верит тебе, в тебя, в счастливое будущее с тобой. Почему мы должны выбрать его? За отсутствие матки? Ну, конечно, ведь в вожаке главное именно это. И как ты ещё нас не угробил? Чонгук выдыхает тихий смешок и, качнув головой, прижимается к Юнги ближе, ища близости. Юнги приобнимает его, садится удобнее, ведёт носом по шее и оставляет запах. Чонгук прикрывает глаза. В Юнги он любит, как одна его близость дарит ему безграничное спокойствие, что бы ни произошло и сколько бы сомнений ни одолевали. Юнги не говорит ничего нового, ничего из того, что Чонгук не успел сказать сам себе. Он не знает, не понимает, почему так боится поверить Тэхëну. И ладно Тэхëну, он и в стае начинает сомневаться, что ещё хуже. — Хочешь маленький секрет? — Юнги, когда Чонгук вопросительно мычит ему в шею, улыбается. Чонгук чувствует улыбку. — Стая принимает его из-за тебя, — словно говорит очевидную вещь, не понятную только для Чонгука, и, оттолкнув, тычет пальцем в грудь, чтобы после вернуть в объятия. — Мы же не глупые, Чонгук-и, в состоянии сопоставить два вполне очевидных факта. То, что никто не поднимает тему, не значит, что мы не знаем. Он — тот, кого ты выбрал. А стая твоему выбору доверяет. — Тëтушка с ним чай два дня назад пила. — Что ещё раз подтверждает мои слова. Послушай, я понимаю, откуда у тебя эти страхи, но тогда они едва ли тебя знали. Столько всего изменилось. Ты изменился. Если ситуация и повторится, никто не выберет его. Дай ему шанс, приглядись, узнай лучше именно его, а потом решай, доверять или нет. Понимаешь, о чëм я? — Чонгук угукает больше бессознательно и, вздохнув, кивает, что удовлетворяет Юнги сильнее. — Отлично. А теперь иди, — Юнги рушит атмосферу громкой фразой, вдруг выпутывается из объятий и поднимается на ноги. Чонгук улыбается, не удивлённый такой реакцией. Юнги редко позволяет близости владеть собой в ситуации, когда он не был заранее готов, и всегда спешит вернуться к менее уязвимому состоянию. — Всё вдохновение сбиваешь. Только одних выставил из дома, сразу другой наметился... Никакого покоя. Никакого уединения! Желание Юнги быть в одиночестве Чонгук уважает, потому оставляет его, уже получивший всё, что хотел, и возвращается обратно домой, по дороге заглянув ко всем, потому что не хочет видеть Тэхëна с Сунëн. Потому что Тэхëн смотрит на неё так нежно и влюблëнно, по десять раз объясняет каждую мелочь, на что у Чонгука не хватает терпения, лепит с ней снеговика под окном, учит играть в снежки — делает всё, чтобы действительно быть членом семьи. Чонгук сам согласился на помощь, да. Если бы он только знал, насколько слишком это будет. — О, смотри, папа пришëл! — Папа! — вторит Тэхëну Сунëн, и Чонгук... Чонгук валится перед ней на колени, удивлëнно глядя на бормочущую дочь. Она впервые назвала его папой. Она впервые обозначила его хоть как-то. — Можешь повторить? Чонгук подтягивает Сунëн к себе, крепко обнимает, из-за чего та скулит и стучит кулачками по груди в просьбе дать немного свободы, и Чонгук, расслабив руки, нетерпеливо замирает, надеясь, что она ещё раз скажет это. Реагировать так — глупо. Хорошо, что таким его видит лишь Тэхëн. Сунëн не повторяет, лишь бухтит что-то на своём языке. — Ну-ка, одуванчик, давай, как учили, — обращает на себя её внимание Тэхëн, присаживается рядом и указывает на Чонгука. — Напомни дяде Тэ, кто это? Сунëн хмурится, окидывает его взглядом и — ну же — без единого слова поворачивается к Тэхëну. — Ну, Сунëн-и, ты так хорошо это делала, — в голосе Тэхëна ещё больше грусти, ощущение складывается, что от того, назовёт ли она Чонгука папой, зависит вся вселенная. Чонгук собирается её отпустить. Не получилось в этот раз, получится ещё. — Последняя попытка. Кто это тебя держит, а? Кого ты так долго ждала? — Папа! — радостно повторяет Сунëн и активно стучит по плечу от счастья. Чонгуку приходится запрокинуть голову и несколько раз моргнуть, чтобы не заплакать позорно перед Тэхëном. Будет слишком неловко, если это произойдёт. — Отличная работа, давай пять, — хвалит её и протягивает раскрытую ладонь, и Чонгук с удивлением и умилением следит, как Сунëн, на мгновение отвлëкшись, хлопает своей ладошкой по чужой. Они удивительно быстро находят общий язык. И не только Сунëн и Тэхëн, конечно, им, как двум южным волкам, сблизиться легче, но Тэхёну удаётся завоевать расположение всех детей. Даже взрослые дети, подростки уже, что поначалу чуть опасались его, собираются у камина и заваливают тысячей вопросов при каждом удобном случае. У Тэхëна на любой такой вопрос — длинная, местами смешная, местами поучительная история, и Чонгук, если честно, не уверен, что все они правдивы (не может всë это произойти с одним человеком!), но сам с интересом слушает. Даже если Тэхëн выдумывает, увлекательно преподнести нужно уметь. Тэхëн с детьми так много времени проводит, что Чонгук начинает задаваться вопросом, где он столько терпения, выносливости и моральных сил находит. Становится легче. Это трудно признать, однако Чонгук, лëжа в кровати после долгой и сложной зимней охоты, пока Сунëн, свернувшаяся в клубок, уставшая за день и быстро уснувшая, сонно ворчит рядом, пока в соседней комнате Дахëн и Миëн слушают приглушённую шёпотом сказку от Тэхëна, на ходу придуманную им же, пока стая умиротворëнно готовится к отдыху, — он признаёт. Прошло несколько дней, всего лишь неделя, а он, наконец, забывает о напряжении, о вечной дилемме, кого выбрать между стаей и детьми, о необходимости все двадцать четыре часа в сутки заботиться о благополучии всех вокруг. Это — то, о чём он мечтал. И поэтому это пугает. Тэхëн, когда сказка заканчивается, а мальчики засыпают, тихо ступает ногами в тëплых носках по полу, надевает у выхода тапочки и, не заглядывая к ним с Сунëн, уходит к себе. Чонгук отводит взгляд от окна и закрывает глаза, не позволяет ночному страху завладеть мыслями. Он не хочет бояться, не хочет не доверять. Тэхëн — хороший человек. Он может стать хорошим другом, хорошим, господи, родителем — от последней мысли Чонгук вздрагивает, но это правда. От неё сейчас даже не сбежать. Тэхëн подбирается слишком близко к ним, чтобы можно было продолжать отрицать. — Держи её, сейчас упадёт! — по утру будит крик с улицы. Чонгук морщится и смотрит на часы на стене, чтобы после распахнуть в изумлении глаза. Когда он вообще спал до обеда? Накинув на плечи пальто, он выходит к старой площади и останавливается, когда видит, какая толпа собралась вокруг. Даже Намджун и Джихун, вон, трудятся с лопатами в руках. Все заняты делом, и дети, и взрослые, Тэхëн на помосте раздаёт указания и сам строит вместе с детьми, и Чонгук медленно приближается к ним. И к снежной горке, на которой они пытаются сделать ступеньки. — Доброго утра всем выспавшимся, — обращаются, очевидно, только к нему. — Осторожно, горку ещё не залили, может развалиться. В третий раз мы это не переживëм. — Что вы делаете? — всë-таки спрашивает, уже знающий ответ, поднимает на руки подбежавшего Дахëна, позволяя приветственно лизнуть нос, треплет занятую снеговиком Сунëн по голове, скрытой лëгкой шапочкой, и оглядывается в поисках Миëна. — Снежный городок, — с гордостью сообщает ему Тэхëн, чуть выпятив нижнюю губу. — Мы отвечаем за горку, отряд взрослых за крепости, дети роют туннели, а команда Наëн топит снег. Должна топить. Наëн-а, нам нужна вода! — Сейчас сам греть будешь! — Так и живëм, да, — с весельем подводит итог и улыбается широко, прежде чем вернуться к ступенькам горки. Работа идеально слажена. Когда руководит Тэхëн, складывается ощущение, что он каждый день строит новый снежный городок, настолько уверенным в себе и в отрядах он выглядит. Чонгук не решается принять участие в строительстве, да и он, наверное, был бы лишним, ведь на площади места и без того не хватает. Тэхëн говорит об оставленном для него зайце, Чонгук уходит завтракать и возвращается с графином чая в руках для всех желающих. Пока он отсутствует, на площади появляется готовая крепость высотой с его рост, уже облепленная мокрым снегом, и такая же горка да множество туннелей, ямок и всего, где волчата смогли бы ползать, прятаться и играть. Они управляются быстро. С таким количеством строителей и не удивительно. — Тэхëн твой детям историю рассказал про самый большой снежный городок в мире, они и захотели, — делится Юнги, сидящий в отдалении на сугробе. Чонгук, по правде говоря, чего-то такого и ожидал. — Взрослым идея тоже понравилась. Начали ранним утром, скоро должны закончить. — Ты не участвуешь? Юнги качает головой. — Я руководил детьми, а мы уже закончили. — И почему меня не разбудили? — Тэхëн сказал, что ты заслужил хороший отдых, Намджун согласился, и ослушаться их, прости, никто не осмелится. Кроме меня, а я был целиком за твой сон — тут уж без шансов. Даже дети тихо позавтракали, собрались и вышли. И вот скажи, что не выспался, — Юнги добавляет чуть хитринки в голос и толкает плечом. — Как никогда, — не видит смысла отрицать. — Значит, всё не зря. Приходится согласиться — не то чтобы у Чонгука есть хоть один аргумент против, не то чтобы он хочет оспаривать, потому что Юнги прав: он отдохнул. Он продолжает отдыхать, и сейчас, когда он на собственном опыте узнал, насколько тяжело со стаей и детьми одновременно, быть просто со стаей или просто с детьми кажется таким простым. Он позволяет Тэхëну помогать, но никогда и подумать не мог, что помощь будет настолько ощутима. Чонгук качает головой, стряхивая сентиментальные мысли. — Предлагаю грандиозный ужин, — не убавляя веселья и счастья, Тэхëн падает на их сугроб. Чонгук чуть подгибает ноги, чтобы не коснуться, и по привычке оглядывается в поисках оставленных без присмотра детей, занятых игрой с остальными. Сунëн среди них выделяется тëплой одеждой, как и Тэхëн — среди взрослых. — Скоро Рождество, не стоит тратить запасы. — Рождество? Вы празднуете? — Мы же не изолированы совсем от мира, — со смехом отвечает Юнги воодушевлëнному новостями о приближающимся празднике Тэхëну, что едва хвостом не машет. И махал бы, не будь хвост скрыт под штанами. — Не только Рождество. Снег сойдёт, можно хоть каждую неделю по выдуманным поводам застолья устраивать. — Тогда праздники потеряют свой смысл. — И из леса уйдëт живность, — дополняет Чонгук, кивнув. — А есть у кого-нибудь гитара? — Только у одного в стае, — легко отвечает Юнги и дарит Тэхëну ту самую улыбку, значение которой Чонгуку очевидно, а ему ещё предстоит выяснить. — Но мы своих не сдаём. Потому что гитара, о которой говорит Юнги, спрятана глубоко в его доме и даже Намджуну едва ли позволено к ней прикасаться. У Юнги ушло слишком много времени, чтобы заполучить её, и теперь он бережёт свою драгоценность как единственное, от чего зависит целостность мира и людские жизни. Приятно знать, что хоть чьим-то сердцем Тэхëн ещё не успел завладеть. Эту маленькую игру он принимает, кивает да возвращается к снежному городку, чтобы проверить, как идут дела у оставшихся строителей. Не перестаёт временами кидать в сторону Юнги и Чонгука задумчивый взгляд — размышляет и анализирует. Чонгук затягивает прибежавшего Дахëна в объятия, прислоняется к Юнги — исключительно ради тепла — и отпускает ситуацию. Так часто это делает, что вскоре, наверное, в привычку войдёт. Благополучие стаи, похоже, слишком его расслабляет. К закату заканчивают и оставляют замерзать, но никто, за исключением сильно уставших и голодных, расходиться не спешит: собираются в доме вожака, разливают чай по принесëнным каждым самостоятельно кружкам и продолжают обсуждать. Впервые гостиная Чонгука оказывается маленькой и неспособной вместить в себя всех желающих, но это никого не останавливает. Чонгук, наблюдающий за творящимся беспорядком с Сунëн на руках, молча моргает и искренне надеется, что никто не решит сносить стену. У Тэхëна истории вообще заканчиваются? Из него вышел бы неплохой писатель. Отныне у них появляется новая традиция — собираться под вечер не только толпой детей, но и толпой взрослых. Чаще то происходит в снежном городке, куда со временем достраивают ледяные диваны, укрытые шкурой, или выносят свои, или находят ещё тысячу способов расположиться. Они и раньше, конечно, собирались, просто не в таких масштабах. Чонгук и не думал даже, что стае это придëтся по вкусу, а Тэхëн, вот, не старается, но умудряется объединять их смехом и забавами. — Новые люди всегда приносят с собой что-нибудь новое, да? — с улыбкой подмечает Хосок. Чонгук кивает, признавая. Тэхëн в их стаю принëс веселье. И к Чонгуку подбирается слишком быстро. Он много времени проводит с детьми, а дети много времени проводят с отцом, что в итоге превращается в Чонгука и Тэхëна, сидящих с некоторой дистанцией и общающихся между собой, пока Сунëн, Миëн и Дахëн заняты друг другом и на них не обращают внимания. Тэхëна приходится узнавать лучше. Перед Тэхëном приходится раскрывать всë больше. И как бы Чонгук ни упрямился, Юнги прав в одном: рано или поздно это приводит к установлению доверия, к расслабившемуся Чонгуку и к Тэхëну, что с каждым утром, днëм, вечером, разделëнным на пятерых, становится ближе. Чонгук позволяет ему готовить на кухне — осознание начинается с этого. Поначалу Тэхëн говорит, что Сунëн была очень голодна и просила есть, что Дахëн не хотел с ним расставаться, что Миëн, следящий за состоянием сестры и брата, отказался выпускать. Потом — Тэхëн готовит и просто так. Для Чонгука. И вот тогда, когда на третий такой вечер они, уложившие детей спать, раскладывают зайца на две тарелки, Чонгук вдруг останавливается и понимает. Это всё — ухаживания. Ухаживания не за детьми, нет, именно за ним, как за омегой. Ухаживания, которые он принимает. Следующие несколько дней Тэхëну запрещено входить на кухню, но это приносит неудобства, и Чонгук, стиснув зубы, сдаётся. При условии, что Тэхëн не будет ни на что рассчитывать и придавать происходящему чересчур глубокий смысл. Тэхëн кивает и со всем соглашается. Чуть ли хвостом при этом не виляет. И вилял бы, не будь хвост спрятан за обликом человека. Незаметно для себя Чонгук начинает не только слушать Тэхëна и задавать вопросы, но и рассказывать. Как попал в стаю, найденный в лесу; как маленьким хвостиком преследовал компанию взрослых детей; как в подростковом возрасте дрался со всеми альфами-ровесниками и побеждал, что нравилось, определённо, не каждому. Как его выбрали будущим вожаком, когда им должен был стать Намджун. Насколько тяжело поначалу было вести стаю за собой. Что разрушило его мечты о семье и заставило закрыть сердце за толстой каменной стеной. — Почему ты доверился мне? — осторожно спрашивает Тэхëн, впервые затрагивая тему, которую они так долго избегали. Чонгук, играющий с волосами спящей на коленях Сунëн, пожимает плечами. — Красивый, сильный и способный позаботиться альфа — не отличный ли вариант для омеги, что каждую течку проводил в одиночестве и даже научил себя не помнить подробностей? — Ну, уже не каждую, так что советую увеличить список требований. Или сократить до одного слова. — Поясни, — просит Чонгук, не понявший, очевидно, шутку, но Тэхëн переводит тему, оставляя его один-на-один с размышлениями, а спрашивать ещё Чонгук не решается. Не понял — и ладно. Он всё равно через раз его шутки понимает. А о том, что рассказал всё, что знают лишь хëны, догадывается, лишь когда Тэхëн уходит к себе, останавливается посреди комнаты, смотрит в окно и пытается успокоить возникшую панику. Тэхëн никому не расскажет. Не посмеет. А потом ещё кое-что, чем Чонгук не делится даже с Юнги. Он после охоты вновь уставший, как и всегда зимой, возвращается домой, зная, что за детьми следит Тэхëн, тихо входит, пьëт воду, закусывает сыром и направляется к детской комнате. Волк Тэхëна лежит посередине, вокруг носятся мальчики, Сунëн рассматривает в руках уголëк, из-за которого её лицо и руки больше чëрные. На его приближение реагируют радостным воем, громким «папа» и бурчанием такого же уставшего, как и Чонгук, Тэхëна. Чонгук присаживается, чтобы обнять Миëна — он ближе всех. И едва не валится на колени от удивления, когда Сунëн откидывает уголëк, неуклюже поднимается на ноги и делает пару шажков в его сторону, прежде чем упасть на подставленную морду волка. И вновь попытка, уже чуть удачнее, Чонгук, стараясь сдержать крик, протягивает руки и ждëт. Единственное, что нарушает тишину — хвост Тэхëна, в воодушевлении стучащий по стене. Сунëн почти доходит, запинается, но свалиться не успевает. Чонгук её подхватывает, чтобы подкинуть к потолку и крепко прижать к себе, бормоча, какая она умница. Миëн и Дахëн принимаются в унисон выть. Тэхëн быстро обращается, надевает халат, забирает её и тоже подкидывает, целует в волосы, гладит, мажется в саже от уголька, пока Сунён не начинает вертеться и хныкать. Так получается, что Чонгук, когда Сунëн уползает за защитой к братьям, обнимает Тэхëна. От избытка радости. Ему просто нужно разделить её. Так получается, что Тэхëн с небольшой заминкой прижимает его ещё ближе, укладывает подбородок на плечо и не отталкивает. Зато оттолкнуть, осознав, к сожалению, позволяет. Чонгук отшатывается к стене и смотрит на него широко раскрытыми глазами. Они обнялись. Они впервые хоть как-то прикоснулись к друг другу после того первого вечера, случившегося чуть ли не месяц назад, и это не должно ничего значить, но, чëрт возьми, почему сердце так быстро бьётся? — Убрать за нами и идти? — у него ещё есть силы спрашивать. Чонгука хватает только на кивок. Когда Тэхëн скрывается за дверью, становится легче. Чонгук помогает детям подготовиться ко сну, относит их в гнездо, потому что сегодня они хотят спать вместе, укладывается и прикрывает глаза, прислушиваясь к происходящему в гостиной. Они обнимались. Они обнимались, потому что Сунëн сделала первые шаги. Они обнимались, и это плохо, но это не чувствуется плохим и больше похоже на хорошо, что, стоит сказать, ещё хуже. Вопреки ожиданиям, Тэхëн, закончив, не уходит. Дверь в комнату чуть приоткрывается, он заглядывает, подходит и останавливается, когда Чонгук предупреждающе тихо рычит, напоминая о гнезде. Рычит — но рычать не хочет. Тэхëн не чувствуется угрозой. — Прости, я просто... — он опускается на колени рядом и выдыхает так, словно несколько часов напряжëн был. — Пожалуйста, — просит о чëм-то. — Я только поглажу её. О, понятно. Чонгук не должен позволять. — Можешь откусить мне руку после, — добавляет и медленно вытягивает ту, которой грозит быть откушенной. Гнездо — безопасное место омеги и детей. Чонгук переводит взгляд с руки на спящую Сунëн, над которой она нависла, потом — обратно на Тэхëна. Он должен возмущаться. Раньше реакция была стремительной и непроизвольной, сейчас же он пытается заставить себя зарычать вновь, и это проблема. — Пожалуйста, — вновь пробует Тэхëн и выглядит таким нуждающимся. Чонгук, фыркнув, медленно укладывает голову рядом с головой Сунëн и прикрывает глаза, надеясь, что не откусит Тэхëну руку. Он бы не хотел. Ему нравятся обе его руки. Тэхëн осторожно зарывается в её волосы, а вся реакция сущности внутри — умиротворение и счастье. И если даже Юнги на покушение со стороны Чонгука реагирует вздыбленной шерстью и тихим рычанием, значит ли всё это, что Чонгуку стоит открыть глаза? Чонгук действительно открывает — Тэхëна уже нет в комнате, но присутствие его до сих пор ощутимо.