Часть 1
3 июля 2022 г., 14:00
Юнги на мгновение теряется в общем шквале выстрелов, пролетающих отовсюду, точно желающих вселить страх в душу, вскормить внутри те чувства, каких никогда не было. Позволить им сделать это, дать слабину, — значит опуститься в глазах не кого-то свыше, а в собственных. Он выуживает кольт из кобуры и скрывается за бетонным столбом. В венах кровь бурлит, вскрывая явное отрицание собственного проигрыша. Так просто он здесь не ляжет, не станет одним из кучи трупов, уже полегших на этой перестрелке. Стискивая зубы, Мин торопливо осматривает помещение и, словив момент, срывается к углу помещения, где появится возможность занять удобную для стрельбы позицию.
На ходу отстреливается, ловко избегая вражеских пуль, и шипит сквозь зубы, когда неудачно приземляется в попытке укрыться и затрагивает подстреленное плечо. Пуля не слишком задела, но лишний дискомфорт ощутим и при таком раскладе. Юнги не успевает сделать последний рывок к намеченной цели, как на него обрушивается обстрел. Из такого рисковать вылезти — идти на явную смерть. Шанс ловко проскользнуть ничтожно мал даже для такого, как Мин. Боль в плече усиливается под лишними движениями, отчего тот шипит и сильнее жмется под укрытие, боясь случайно словить пулю.
Он откладывает пистолет рядом с собой и скользит рукой вдоль свободных карго, нащупывая подсумок. В голове разливаются сомнения в отношении собственного решения, но вместе с тем утверждается понимание того, что если он так и останется здесь, то высока вероятность оказаться застигнутым врасплох, так и не дождавшись, пока тех троих, что палят по нему, подстрелят остальные ребята в его подчинении. Сейчас важно действовать по ситуации и не отдаваться слепой вере в то, что уже в следующий момент произойдет чудо, какое так благородно поможет бедному и несчастному Юну. Выуживая из подсумка гранату, он задерживает палец на рычаге, прежде чем сдвинуть чеку и, выждав несколько секунд, швыряет в сторону общего скопления врагов.
По помещению разносится взрыв, сопровождаемый голосами тех, кто не успел вовремя скрыться, завидев гранату. Под общую суету и растерянность, Юнги выбегает из своего укрытия и наконец добирается до необходимой позиции. Любимый кольт тут же находит применение, разместивший в руке своего владельца, что точными выстрелами убирает оставшихся врагов. Ход с гранатой оказался более чем удачным. В скором времени на их этаже не осталось никого, кроме Юнги и пары его людей. Если не произойдет непредвиденных стычек, то задание будет выполнено в ближайшие часы.
Не уделяя времени зачистке на остальных этажах, Юнги проходит в следующее строение, где прихватывает М16 у одного из своих людей, почивших на тот свет. Он прекрасно понимает, что дело осталось за малым и в лучшем случае их не должны ждать враги, но предчувствие красным отдает в голове, твердя лишь одно имя. Осведомитель явно дал понять, кто будет управлять операцией со стороны врагов, однако до сих пор Мин так и не удостоился чести пересечься с ним. Остается полагать, что он вместе со своими застрял на верхних этажах.
Отдав команду своим людям, Юн осторожно пробирается между деревянными ящиками, опасаясь оказаться подстреленным. Слишком гладко все проходит после последней стычки, отчего внутри явные сомнения вырисовывают не лучшие сценарии того, чем может обернуться своеобразная удача.
Юнги почти оказывается на месте, как вдруг слышит глухой стук со стороны. Скрывшись за одним из ящиков, выглядывает в осторожной манере, совершенно не доверяя разошедшейся тишине. Ожидание нещадно бьёт в виски, точно выкручивая изнутри. Уверенность в том, что ему не показалось, неоспорима. Тогда почему до сих пор никто не показался и не слышно выстрелов тех ребят, которых он оставил на входе?
Отдаваясь риску, он оставляет автомат свисать на плече, пока укладывает в руку пистолет, прижимая его к себе. Прежде всего необходимо обозначить цель для остальных. Под неменяющуюся тишину Юнги добирается до места, где должны были остаться те двое.
— Какого… — не успевает он договорить, как срывается с места и занимает необходимую для защиты позицию.
В голове явное осознание того, что он здесь не один, взыгралось еще после услышанного стука. Только вот тогда и мысли не было о том, что звук этот был издан упавшими солдатами, что сейчас истекали кровью после ножевого в шею. Юнги знает этот почерк, знает манеру нанесения удара и чертову ловкость, какая ни разу не подводила. Хуже всего сейчас признавать чужие достоинства, когда остаешься один на один с засевшим где-то командиром чужого отряда. Точно в клетке со львом, но Мин добычей становиться не намерен.
Плечо все сильнее отдает болью, но в ответ на это лишь хмурость на лице. Меньше всего хочется оказаться в худшей позиции из-за полученной по неосторожности раны. Зря рванул, не предусмотрев возможность обстрела, зря не проявил бдительность, оставив сейчас себя в столь ужасном положении.
Он обходит один ящик за другим, представая наколенным до предела, готовым жать курок в любую секунду без страха промедлить с реакцией. В воздухе витает призрачный запах пороха вперемешку с кровью, какой голову кружит безумно. Юнги такому хмелю только рад поддаться, отпустить всякие страхи под слоем осторожности и без опасений выйти перед врагом, будучи уверенным в своем выигрыше.
Выстрел вверх.
— Хватит прятаться, сука, — рычит Юнги, ринувшись в сторону, откуда должен был производиться выстрел. — Засел где-то и играешь со мной? — ненависть лишь к одному человеку способна перекрыть всякие инстинкты самосохранения, вселяя единственное желание — убить. — Трусливая ты мразь.
Юнги не думает о последствиях, когда становится в центре помещения, представая перед врагом точно на ладони. Не думает, потому что знает, что так просто тот с ним не покончит. Выстрелить из-за укрытия по открытой цели? Это не его стиль. Чертов игрок, искусный мастер своего дела, хладнокровный убийца, который не остановится ни перед чем, как не остановился и в тот момент, когда выбор стоял между Юнги и тем, что имеет он сейчас. У Мина жгучая ненависть, какой на заданиях не место, выжигает все здравые мысли, подводя к желанию разораться последними словами, сжечь этот склад к чертовой матери, лишь бы заставить подонка выйти из-за укрытия, показаться хоть на мгновение, чтобы Юнги заимел возможность в последний раз взглянуть в его лицо, перед тем как убить.
Юнги срывается с места, заметив краем глаза какое-то движение в стороне ближайших ящиков, но едва успевает добраться до них, как замирает, ощутив жар чужого тела позади вперемешку с холодным металлом, приставленным к шее.
— Попался, — шепотом на ухо под усиление напора на лезвие ножа.
По шее стекает тонкая струя крови, а с уст не срывается ничего, кроме:
— Как же я тебя ненавижу, Хосок…
Мин точно знает, что тот сейчас без лишних эмоций вспорет ему шею и проследует к своему отряду, оставив сдыхать одного. Он точно знает это, но даже тогда не оставляет попыток сделать больно, ударяя локтем назад.
Чон даже не двигается от удара, спуская с губ слабый стон. Все-таки у его Юнги природное умение правильно приложить силу и ударить в нужное место. Так и сейчас ударяет прямо под ребра, в место, куда когда-то попал, скрываясь от преследования оставшихся отрядов. Чертов Юнги, что всегда был способен ускользнуть из лап смерти, шедшей за ним по пятам и имеющей черты лица лишь одного человека.
Юнги чувствует руку на своем животе, что не позволяет особо сдвинуться, и уже с одного этого прикосновения взрывается, без раздумий хватается за чужую руку, держащую нож, с целью оторвать её от своей шеи, но тем лишь травит Хосока, усилившего давление на лезвие, давая понять, что без колебаний перережет глотку, если тот не остановится. Однако планы Мина иными становятся: он накрывает чужую ладонь на рукоятке ножа и давит на собственную шею, шипя сквозь боль:
— Ну же, режь, сука, — впервые ему настолько похуй на то, что смерть дышит ему прямо в затылок, опаляя вовсе не ледяным дыханием, — твои ребята заждались командира, не тяни со мной, тебе же ничего не стоит вспороть мне глотку.
Возле уха раздается злобный рык. То, как Хосок отбрасывает нож в сторону, — единственное, что он видит, прежде чем оказывается оглушенным прикладом.
***
Юнги просыпается в темном помещении, чем-то кажущимся ему знакомым, элементы интерьера то и дело всплывают в подсознании в виде давних воспоминаний, с каких ярость накрывает мгновенно. Попытка подняться с места отдается не только ноющей болью, но режущими ощущениями на запястье. — Больной, — шипит Юн, когда в очередной раз дергает руку, прикованную к изголовью кровати. Меньше всего сейчас хочется находиться в спальне Хосока, не имея возможности выбраться отсюда и лишь гадая, какого черта он здесь делает. Пальцами касается осторожно места на шее, где помнится рана, но единственное, что ощутимо — пластырь, наложенный поверх надреза. С губ срывается нервная усмешка, пока Мин рукой сжимает простынь под собой. Он в качестве заботы не примет это ни за что, будучи уверенным, что Чон втягивает его в очередную игру, не возжелав разделаться прямо там, на складе. А Юнги ловит себя на мысли, что лучше тогда и прикончил, чем тащил в эту квартиру, какая старые воспоминания так нещадно вскрывает из-под слоя собственных убеждений. Юн бесится со своего беспомощного положения не на шутку. Первый час проходит в раздумьях о том, как ему отсюда выбираться, дополнялся слабыми попытками избавиться от наручников. Хосок, точно зная нрав Мина, лишил его абсолютной любой мелочи, какая помогла бы ему сейчас сбежать или хотя бы избавиться от чертовой железяки на запястье. Изнутри черви сжирают от одного только бездействия, подкидывая воспаленному сознанию картинки того, как он выбьет из Хосока всю душу, пусть только появится. Час следует за часом, а Мину выть уже хочется. Он срывается и хватает пепельницу, стоящую на прикроватной тумбе, швыряя её в противоположную стену, задевая в одночасье упавшие фотографии. Как мило, будь у него возможность, он бы спалил всю квартиру к чертям, лишь бы насолить как можно сильнее. Почти детские желания никак не задевают Юнги, который отдается весь на их растерзание, позволяет вскормить в себе все больше жгучей злости, чтобы ту выплеснуть в нужный момент. Взгляд цепляется за дверцу той самой тумбы и ведомый отнюдь не интересом, а знанием привычек, тянется к ней, выгибая руку. — А ты все такой же, — едва слышно проговаривает он, вскрываясь истинным довольством. Блондин прихватывает пистолет пальцами и укладывается обратно, поспешно скрыв его под подушкой. Тогда же в дальней части квартиры раздаются звуки шагов, сопровождаемые легкими стуками и короткими фразами. А Юнги, точно по инстинктам, ведется на них, подскакивает с кровати, вставая на колени и яростным взглядом бегает по проему двери, выжидая, когда в нем появится Хосок. Тот не заставляет себя долго ждать, представая молчаливой фигурой, и даже взглядом не удосуживает Мина, прожигающего в нем дыру. Тишина не разрывается, лишь наполняется разрядами напряжения, так свойственного им. Чон стаскивает с себя боевую форму, сменяя её на обычные домашние штаны и футболку, укладывает пистолет на дальний стол и лишь тогда взглядом цепляется за маленький разгром, что устроил Юнги. Он языком упирается в заднюю поверхность щеки, рассматривая осколки важных ему фотографий, что теперь лежали под ногами. В прежней манере игнорирования Хосок собирает разбитые части рамки, откладывает фотографии в сторону и лишь тогда позволяет себе обратить взгляд на Юнги, что в явственном напряжении все это время носил роль наблюдателя. Чон оказывается рядом слишком быстро, и не успевает Мин опомниться, как вскрикивает от жгучей боли в бедре, лишь после понимая, что тот вогнал ему осколок стекла в ногу. Стискивая зубы, Юнги озлобленным зверем смотрит прямо в глаза, не решаясь и слова вымолвить тогда, когда напротив хочется облить последними словами, глазные яблоки выжечь, избить до смерти, но выходит лишь болезненно шипеть, хмурясь под чужими глазами. — И это твоя благодарность за то, что я не грохнул тебя там? — Хосок мрачной фигурой нависает над парнем, смиряя взглядом, и прихватывает его за лицо, склонившись ниже. Он знает, что не услышит сейчас извинений, не станет наблюдателем даже намека на них, но после плевка в лицо даже он тушуется, в одночасье представ до невозможного злым. Замах и удар приходится прямо по лицу Юнги, который не успевает увернуться. — Маленькая мразь. Поднявшись с места, оставив блондина на постели, он возвращается к оставленному ранее пистолету и на ходу снимает его с предохранителя, наставляя его на Юна, что словил напряжение буквально на мгновение. Тот о поступке ни капли сожаления не имеет, лишь усмехается тому, как ловко приблизил свою кончину. Когда дуло пистолета упирается прямо в лоб, а Хосок стоит напротив, нацепив эту до невозможности ненавистную маску безразличия, Юнги понимает, что такой расклад уже давно был обозначен для них двоих. Только вот почему-то именно сейчас Чон за напускной злобой и ядом в глазах напротив видит тонну обиды, что сжирала ежедневно с того самого дня. Он видит это и понимает, что сейчас на курок он не нажмет даже под угрозой сдохнуть самому. Да и никогда бы не нажал. Юнги глаза скрывает под веками и все ожидает решающего мгновения, но лишь вздрагивает, когда на уровне ощущений понимает, что дуло пистолета очерчивает его лицо, спускаясь к виску и ниже. Хосок, точно ладонью, оглаживает его по щеке, поддевает подбородок и вновь поднимается, упираясь холодным металлом прямо в чужие губы. По телу проходится волна дрожи, а глаза распахиваются, недоумении уставившись на старшего. В воздухе повисает просьба (приказ) открыть рот, на что Мин лишь резко отворачивается и к черту шлет, порываясь ударить Хосока ногой в живот, но тот вовремя перехватывает её и одним своим напором сгибает блондина пополам, силой размыкая губы и заставляя обхватить ими дуло пушки. — Ну же, ты так любил раньше играть с моим пистолетом, принцесса, — Юнги на обращение лишь мычит озлобленно, имея явную нелюбовь к нему еще с давних времен.— Господи, как же я устал бегать за тобой все это время. Умудрялся же каждый раз сбегать от меня в тот момент, когда я был уверен, что ты окажешься в моих руках. Блондин с непониманием смотрит на Чона, казалось, забыв о пистолете в своем рту. В голове ни под каким предлогом не переваривается только что услышанная информация, представая набором непонятных слов. Но на деле тот лишь верить не желает в то, что сказали ему. А Хосок, точно читая взгляд чужой, усмехается коротко и склоняется ниже, шепчет на ухо: — Ты всегда был мне нужен, независимо от того, на чьей я был стороне, — он оставляет осторожный поцелуй на чужом виске и чуть отстраняется. — Оближи его, ну же. Юнги по-прежнему не поддается чужому влиянию, сопротивляется, несмотря на то, что жар по телу давно уже разошелся, предавая самого парня. В глазах плескается четкое противление тому, что ему приказали сделать. Но Хосок на послушание и не рассчитывал, именно поэтому сейчас прихватывает того свободной рукой за волосы на затылке и буквально вгоняет дуло глубже в рот. Мин лишь давится в ответ на действо и свободной рукой уцепиться пытается, удерживая попытки, что никак не получается. На глазах выступают слезы, которые, кажется, становятся причиной того, что настрой Чона смягчается. Хосок вдруг прекращает трахать чужой рот пистолетом и прикасается кончиками пальцев к чужой щеке, оглаживая её в до боли нежном жесте, вскрывая сокрытое окончательно, добивая повисшем в воздухе «Я люблю тебя, Юнги. И не переставал ни на секунду с того дня». Блондин поднимает повлажневшие глаза на Чона и точно в два раза уменьшается, глядя на него так. Пересилив себя, он без всяких проблем на этот раз отстраняет руку с пистолетом, от дула которого свисает тонкая нить слюны, обрываемая с влажных губ Мина, что срывается окончательно и вмазывается в чужие рванным поцелуем. Оружие оказывается убрано на тумбу, пока Хосок подхватывает Юнги на руки и жмет тощее тело к себе ближе, не желая разрывать их близость. В голову ударяет родной запах вперемешку с кровью и порохом, что для этих двоих как что-то личное, родное и уже ставшее полным естеством их жизни. Юнги царапает чужую шею, неосознанно для себя же касается старых ран, оставленных на крепком теле Чона, а тот кажется и не замечает этого, упиваясь тем, в чем так нуждался столько времени. Он рычит изголодавшимся зверем куда-то в шею, метит, не щадя, следом вылизывая каждый сантиметр белоснежной кожи, пока сам Юнги подставляется под прикосновения и топит пальцы в чужих волосах, без осторожности сжимая их. Стоны срываются с припухших губ, как бы он ни старался сдержать их, лишь бы не дать жадному до них Хосоку упиваться желаемым, впитывать в себя всю ломоту чужого голоса, чей обладатель так отзывчив на каждое прикосновение. Так отзывчив и жаден, являясь перед Чоном без явного понимания того, когда же наконец-то насытится ими. Момент, после которого они оба предстали обнаженными друг перед другом, пропускается ими, будучи совершенно не нужным в общем пожаре, где сгорать сегодня лишь им двоим. Юнги обхватывает младшего на уровне талии и жмет с силой ближе, без всяких намеков давая понять, в чем нуждается, от чего лежать на месте спокойно не может и желает всем своим естеством. А Хосок отказывать ему не привык. Тянется за лубрикантом, в котором вскоре измазывает пальцы, чтобы уже в следующий момент приставить их ко входу и, не срываясь на дальнейшие действия, выдать в чужие губы: — Я так скучал по твоим стонам, Юн. Внутри оказывается первый палец, какой вскоре дополняется вторым, выбивая из сжавшегося Юнги тихие стоны. Хосок все впитывает в себя эти картинки, наслаждается чужой слабостью перед самим собой, отпечатывает каждое искажение в лице в особенно приятные моменты, но вдруг усмехается, когда ловит чужой недовольный взгляд и слышит тихое «иди к черту», заглушаемое рваным стоном. Для него чужие посылы подобны самым искренним признаниям в любви. Хосок дополняет действо третьим пальцем и попросту забывается о понятии растяжки, когда в откровенную начинает трахать парня под собой пальцами. Тот бы так и кончил от них одних, если бы вдруг не ощутил пустоту внутри себя и не почувствовал, как Чон подносит те же пальцы к его рту. В этот раз Мин не отворачивается, вбирает каждый, вылизывая так, как не делал никогда и с удовольствием прикрывает глаза, когда в чужих замечает вспыхнувший огонек. Когда обоим надоедает, Хосок вынимает пальцы из чужого рта вдоволь насладившись зрелищем, и становится меж разведенных ног Мина. На руках кончики пальцев покалывают от одного только желания ворваться в Юнги, выбить из него вечное желание огрызаться, заставить просить быть нежнее. Но собственные желания откладываются, когда чужая фраза меняет все планы: — А ты совсем не поменялся, — на выдохе произносит он, утирая влагу со своих губ. — Как и ты, — парирует он в ответ, без всякого намека на то, что подразумевает. И лишь после того, как Хосок вновь берет пистолет в руку и приставляет дуло к его входу, Юнги понимает, о чем тот говорил. Оружие по-прежнему не стоит на предохранителе, а он лишь сильнее заводится, понимая, что любая неосторожность будет стоить ему жизни. Чон укладывает ладонь на чужую грудь, вынуждая лежать спокойно, пока вводит пушку и начинает первые движения, какие переходят вскоре в откровенную долбежку. Юн комкает меж пальцев простыни, мыча от дискомфорта и одновременно ловя нереальный кайф от одной только мысли о том, чем трахает его Чон, пока тот утверждается в своем решении. Он готов будет откладывать свои желания сколько угодно, если будет возможность наблюдать подобную картину без конца. — Тебе нравится, верно? Не вопрос, скорее констатация факта, но Юнги все равно положительно мычит и губу все терзает, смотря на того сквозь пелену на глазах. Сам не свой, весь во власти животных желаний, желаний, которые единственно вокруг Хосока вяжутся, тянут к нему как сумасшедшего, выбивая всю власть на собственным телом. А сопротивляться и нужды не находится. Юнги давно сдался, отдался на растерзание затмившим чувствам и чужому взгляду. Терпение Чона подрывается окончательно, когда Мин выгибается от разряда, прошедшегося по телу. Он вынимает пушку из чужого тела, чтобы уже в следующий момент ухватиться за лодыжки и резко утянуть на себя. Не церемонясь, сразу же набирает темп, вбивает тело под собой в изголовье кровати и откровенно кайфует от одного только взгляда на такого Юнги. Открытый, без привычной злобы в глазах, желающий лишь одного. И получающий это. Мин тянется за поцелуем и стонет прямо в губы, выцарапывая на чужой груди собственные узоры, точно мстя за порез на шее, оставленный ранее. Хосока хочется изничтожить, растерзать до неузнаваемости, но на деле лишь позволение терзать самого себя встает между ними. Хосок замедляется на мгновение и снимает наручники с чужой руки, подхватывает Юна на руки и усаживает на себя, позволяя руководить процессом самому. А тот все отрываться от губ не желает, мычит что-то в поцелуй и сжимает чужие плечи, чтобы после уткнуться в шею, вылизывая её, пока не перестает опускаться на чужой член, сжимая его изнутри. Внутри приятные ощущения волнами разливаются, вскрывая истинную натуру Мина, какую видеть Хосоку одному, а тот окончательно теряет контроль с подобного. Приподнимает чужие бедра, чтобы остервенело вбиваться в чужое тело, выбивать хлипкие стоны прямо на ухо из этого звереныша, что вечно пытался укусить, а сейчас с такой нуждой жался ближе. Хосок хрипит сквозь стиснутые зубы и кончает, не выходя из Мина, пока тот все еще идет к скорой разрядке, просит не останавливаться и отзывчиво насаживается в ответ, в один момент вздрагивая всем телом и прогибаясь до хруста в позвонках, когда меж их животами разливается его семя. Юнги едва держится, чтобы не рухнуть на Хосока сразу после, как вдруг натыкается на оставленный им ранее пистолет, и, схватив его, дрожащими руками наводит на Чона, в ответ получая лишь усталую ухмылку. Тот в ответ прихватывает парня за раненное бедро, переключая его внимание, а тем временем вынимает припрятанную Мином же пушку из-под подушки и упирается ею прямо в чужую грудь. — Ты же знаешь, что я выстрелю, даже не боясь, что ты скорее всего нажмешь на курок раньше меня? — выдает блондин, сверкнув самодовольной улыбкой. — Я знаю, что ты не выстрелишь. — Я не собираюсь оставаться в твоей квартире и быть твоим заложником, которого ты будет периодически потрахивать, — разом отрезает он. — Ты знаешь, мне нужна свобода. — Ты не будешь заложником, ты будешь со мной. — Я не примкну к твоим. Хосок сильнее надавливает на чужую грудь и резко скользит выше, прикасается холодным дулом к чужой щеке, едва ощутимо похлопав по ней. — Я сказал, что ты будешь со мной, а не с моей группировкой, Юнги. На лице блондина расцветает улыбка, когда пистолет в его руке падает рядом с чужой головой, а сам Мин укладывает руку на чужую пушку и жмет к своему лицу, трется об ствол, чтобы в следующую секунду скользнуть языком вдоль него: — Я подумаю над этим предложением.
