Луна над Салерно

Ora son solo a ricordare e vorrei poterti dire guarda che luna, guarda che mare… Ты — только боль воспоминаний И хочу сказать тебе я: Луна так светит, Какое море…

Июнь уходит из Салерно — сегодня его последняя ночь, а вместе с ним уеду и я. С концом июня на итальянском юге заканчивается комфортное теплое лето и начинается невыносимая жара. Я тороплюсь покинуть Кампанию и оказаться севернее — дома в Лигурии, а затем на Лазурном берегу, где меня ждут дела. Чемодан уже собран, пристроен в углу у двери моего гостиничного номера — я улетаю завтра. А сегодня вечером мне нужно заехать на виллу к Лучано попрощаться. Пальцы скользят по коже руля. Крыша кабриолета откинута, и мое разгоряченное лицо овевает свежий ветер с моря. Я спорю сам с собой, упорно не желая соглашаться с тем, что ключевое слово здесь не "попрощаться", а "мне нужно". И мало в этом преуспеваю. Ведь правда в том, что мне нужно увидеть тебя. Вилла выплывает из-за поворота белой резной шкатулкой, вставленной в утопающую в пальмах и олеандрах нишу над морем. Ее хозяин Лучано богат, несмотря на годы моложав, пусть и немного старомоден, всегда улыбчив, но его трудно заподозрить в простодушии. По мне так он сильно смахивает на какого-нибудь крестного отца, или в местном варианте на капо неаполитанской Каморры. Хотя не исключено, что так оно и есть. Среди моих клиентов таких как Лучано появилось немало с тех пор, как я начал преуспевать в дизайне люксовых вилл, особняков, зимних горных шале. Все это у Лучано есть, консервативностью он вовсе не страдает и любит на досуге что-нибудь переделать в своих многочисленных владениях, поэтому пересекаемся мы часто. Каким-то непостижимым образом он всегда узнает, что я буду работать где-нибудь неподалеку и присылает своих молчаливых парней в неизменных даже в летнюю жару пиджаках, под которыми сзади угадывается заткнутая за пояс беретта. В этот раз он тоже как-то узнает, что я в Салерно и посылает за мной — ему вдруг вздумалось обновить открытую террасу на своей вилле Луна и Море. Я конечно же приезжаю, оставив другие дела. Лучано радушен, по обыкновению улыбается, показывая мне фронт будущих работ. От панорамы моря захватывает дух - терраса словно парит над сверкающей ярко-синей поверхностью воды в обрамлении живописных скал маленькой бухты. Позже мы спускаемся на небольшую площадку справа, где под увитым виноградом тенистым навесом расставлены низкие диванчики для отдыха. И теперь я уже не смотрю вокруг. Ты полулежишь на разноцветных диванных подушках, устроив длинные, совершенной формы ноги на перилах мраморной балюстрады. Такие ноги бывают у танцовщиков или гимнастов, впрочем, разглядывая все, что к ним прилагается, я только утверждаюсь в своей догадке. Единственный яркий мазок на сливочно-кремовой коже твоего тела — мини-шорты цвета индиго — кажется лишним, его так и хочется стереть с великолепной картины как досадную помеху. Ты слушаешь музыку в наушниках, слегка покачивая головой в такт; длинные пряди твоих темных волос над высоким чистым лбом ласкает легкий ветерок. Я понимаю все сразу, даже до того, как Лучано называет тебя amore. Он так смотрит на тебя, его пальцы по-хозяйски сжимают твое плечо, касаются щеки, что сомнений быть не может. Таких "amore" я видел уже немало за время моих рабочих поездок. Сладкие мальчики и девочки на содержании богатых престарелых синьоров. Элементы интерьера их шикарных вилл. А для Лучано наверное еще и рецепт его второй молодости. Ты — ее очередной ингредиент. Две прошлых его пассии — хрупкий блондин в альпийском шале и яркий, модельной внешности жгучий красавчик в особняке в Тоскане — вызывали у меня чувство легкой брезгливости, но интерьер дополняли неплохо. Но в этот раз наоборот. Эта роскошная вилла и морской пейзаж как будто декорации, в которых ты играешь какую-то роль, а они всего лишь фон, без которого ты вполне мог бы обойтись — ты сияешь без всякого обрамления. Тогда зачем? Впрочем, я без колебаний отметаю все вопросы. Это твое дело. Ты наконец поворачиваешь голову, смотришь на меня, и я запинаюсь на полуслове — язык немеет во рту, пробирает жаркой дрожью по спине. Кажется, этот проект будет не из простых. Позже узнаю, что ты действительно танцуешь. Когда я приезжаю на следующий день, вы с Лучано что-то обсуждаете. Я выхватываю из вашего разговора лишь отдельные слова — балет, театр, афиши к сезону — но этого хватает, чтобы понять. Иногда одного таланта недостаточно, мне ли этого не знать. Значит, делаешь карьеру танцовщика? Ну а я — свой дизайнерский бизнес. Мы договариваемся с Лучано, что я подготовлю проект с расчетами и вернусь в сентябре, когда жара пойдет на убыль, чтобы начать работы. Я бываю на вилле каждый день, задерживаюсь надолго — все замеры для своих проектов я произвожу только сам. И каждый раз кожей ощущаю твое присутствие, твой взгляд. Я принимаю эту безмолвную волнующую игру, поддаюсь ей. Ласкаю тебя взглядом в ответ, с удовольствием наблюдая, как розовеют твои скулы и учащается дыхание, когда ты замечаешь, как я на тебя смотрю. Мне это даже нравится — легкий, ни к чему не обязывающий флирт и только — пока вчера дело не принимает иной оборот. Ты прикасаешься ко мне. Я уже заканчиваю наброски эскиза для будущего проекта, которые всегда делаю от руки в своем блокноте, и начинаю собираться, чтобы вернуться в гостиницу, когда ты вдруг оказываешься рядом. Легкое касание бедром, плечом, короткое, будто случайное скольжение твоих пальцев вниз по моему запястью и сразу же отходишь. А меня бросает в жар вовсе не от полуденного зноя. Я кое-как сгребаю блокнот и карандаши в папку, торопливо прощаюсь с Лучано, сославшись на срочные дела, и убегаю, пообещав заехать вечером перед отъездом. Вот и еще одна причина, которая торопит меня покинуть Салерно. Дело не в профессиональной этике, с моралью отношения у меня были всегда предельно ясные — мы не мешали друг другу существовать — просто было бы глупо терять давнего выгодного клиента из-за мимолетного увлечения его очередным молодым любовником. И все же в свой последний вечер в Салерно я приезжаю снова. Выхожу из машины, бросаю кому-то из людей Лучано ключи — припаркуют сами. Поднимаюсь по скругленным ступенькам широкой лестницы, иду на звуки музыки и голосов. Терраса в мягком свете подвесных фонариков со свечами внутри, танцуют пары, мандолина и гитара выводят дуэтом что-то нежно-страстное, почти забытое, но такое знакомое, откуда-то из давно прошедших времен. Лучано молодится, но молодость его там, как будто осталась в поздних семидесятых. Делаю шаг через порог террасы и застываю. Только теперь я понимаю, почему эту виллу называли Луна и Море. Над мрамором перил растекся темный вельвет неба, с него глядит вниз круглая, кремово-желтая камея луны, любуется собой в зеркало моря. Я всматриваюсь в отраженный водой резной рельеф на лунном диске и уже в который раз пытаюсь разглядеть на нем какой-то образ. Мне кажется, что сейчас я как никогда близок к разгадке, я вот-вот пойму. Но в мои пальцы вплетаются твои, и тайна луны остается неразгаданной. Ты приникаешь сзади к моей спине, твоя ладонь скользит по моему бедру, шею ласкает теплое дыхание. Где-то за вазонами с пышными пальмами оркестр переходит в крещендо. Мандолина заходится плачем тремоло, и мелодия как будто дрожит у меня прямо в груди, словно невидимый музыкант перебирает струны моего сердца. Глубокий мужской голос страстно, отчаянно выводит гимн этой ночи.

Луна так светит, Какое море. Ласково дышит ночь и память ночи вторит. Невыносимо. Я умираю. Что мой был грех — тебя желать, я это знаю.

Ты тянешь меня за собой и мне уже не устоять. Я больше не хочу даже пытаться. Эта луна, отражаясь в море, сводит с ума, и я покоряюсь ей. Мы оказываемся в постели и я беру то, что ты так откровенно и нетерпеливо мне предлагаешь. На темно-синем шелке простыней твое тело как лунная дорожка в ночном просторе моря — светится бледной кожей, дрожит под моими руками. Ты определенно талантливый танцовщик. Беру тебя я, но ведешь в этом танце ты. Я не возражаю, следую за тобой, теряюсь в тебе, не думая больше ни о чем. Счет времени я, очевидно, теряю тоже, и только когда дверь спальни распахивается, бросая мне в глаза сноп электрического света из коридора, изумленно вспоминаю, где нахожусь. В этот раз Лучано не улыбается. Но нас с тобой конечно же вряд ли закатают в бетон или утопят в море. Он просто сменит дизайнера и любовника и забудет обоих как короткий досадный эпизод своей жизни. Сажусь на смятой постели и бросаю взгляд на тебя. Ведь мы обойдемся без драм? Ты предложил, я не отказался. И это было прекрасно, но теперь время платить за удовольствие. Ты поднимаешь голову, смотришь мне в глаза. Не знаю, чего лишился ты, быть может даже сцены Ла Скала, но вижу — ты не жалеешь. Жалею ли я? О возвращении сюда осенью и продолжении проекта скорее всего речи больше не идет. Лучано уходит сразу, меня же, едва позволив одеться, выпроваживают его молчаливые парни, сопроводив для верности до самой машины. И тогда я понимаю, что жалею. Жалею, что так и не оглянулся на пороге спальни. Ты остался или пошел за ним? Ну что ж, возможно для тебя не все еще потеряно. Я же сразу еду в гостиницу, забираю свои вещи и улетаю первым рейсом — поменять билеты в кассе аэропорта не составляет труда. Лето проходит за обычными делами в моем доме в Лигурии, а потом за работой среди изысканных вилл и белых песчаных пляжей французской Ривьеры. Точнее я пытаюсь работать, пытаюсь жить, как жил раньше. Но память все возвращает меня в ту последнюю июньскую ночь в Салерно, к тому единственному диалогу, что случился между нами за все время этой короткой безумной истории. …Через распахнутые двери балкона луна заливает светом постель, и я не могу оторвать глаз от этой картины. Оказывается, ты тоже смотришь на нее. То ли шепчешь, то ли напеваешь: — Луна так светит... Раздраженно морщусь — только этого мне не доставало. Ты ошибаешься, мальчик. Я не романтик. — Обычно, — бросаю я. — Нет, здесь она другая. — Луна везде одинаковая, — пожимаю я плечами. А что по-твоему я должен сделать? Пропеть вслед за тобой "Какое море"? Усмехаюсь и добавляю: — Надеюсь, ты не ждешь от меня продолжения. Не спрашиваю, а констатирую факт в прямом и переносном смысле. Но ты не улавливаешь насмешки в моих словах и тихо возражаешь: — Море как раз везде одинаковое. Но такой луны, как в Салерно, ты не увидишь больше нигде. После нее все остальные кажутся подделкой... Тогда я просто ловлю твои губы своими, заставляю замолчать, мягко, но настойчиво раздвигаю твои бедра коленом, и вскоре ты уже издаешь совсем другие звуки. Вот так-то лучше. Мы ведь оказались здесь не для того, чтобы говорить о луне?... Теперь же я знаю, что ты прав. На каких бы морях мне ни довелось побывать этим летом, во всех лунах над ними я искал луну Салерно, во всех мужчинах — тебя. Эта луна меня приворожила. Или это сделал ты? В любом случае, вам обоим это удалось. Настолько, что когда приходит сентябрь, я возвращаюсь в Салерно с его первым днем. Сам даже не знаю зачем. Все еще жарко, правда уже не так изнуряюще знойно, но я дожидаюсь вечера, чтобы спуститься к морю. Бреду вдоль пустынного пляжа и дохожу до знакомой виллы уже в ночи. Она пуста, закрыта, только сумасшедшая огромная луна, которая — теперь я это знаю — бывает только здесь, отражается в темных стеклах высоких окон. Соседняя вилла неподалеку напротив вся в огнях. Распахнуты балконные двери, на открытой террасе пьют, танцуют, смеются. Песня льется оттуда, снова та же самая. Она, похоже, здесь вечна, как гимн луне и морю. На мое плечо ложится ладонь, теплое дыхание рядом с ухом вторит далеким едва различимым словам. — Луна так светит… Я и теперь не знаю, что скрыто там, в резном рельефе лунных линий, отпечаток какой тайны. Впрочем, может быть теперь мы разгадаем эту загадку вместе. И я все так же не романтик, но сжимаю тебя в объятиях и подхватываю тихим шепотом: — Какое море… Хотя смотрю я совсем не в морскую даль. Я смотрю в твои глаза. Море отражается в них. Море и луна над Салерно.