Встреча питомцев школы

      Встреча выпускников. Кто их только организует? Выбирают, что ли, в каждый класс по человеку, которому и через год, и через лет десять позарез понадобится увидеть эти повзрослевшие рожи. Ну, у некоторых, конечно, лица, но это мало что меняет — так ведь даже веселее вспоминать всякое.       Например, как подающий надежды менеджер крупной компании Танака на уроках истории строил здания из ручек и ластиков. Или как выпускница Токийского университета Судзуки однажды чихнула на уроке так мощно, что ударилась лбом об парту. Или как набирающая популярность блогерша Накамура как-то раз состригла чёлку так, что стала похожа на… А впрочем, не будем раскрывать подноготную знаменитостей.       Сакураяшики Каору, известный теперь программист и каллиграф, терпеть не мог подобные мероприятия. Какое веселье в перебирании прошлого? Зачем всем обязательно хочется обсудить чужой позор?       Каору давно решил: он стремится только в будущее. Человек должен развиваться, а прошлое делает это в другую сторону. Это незаконно — насильно напоминать о школьном позо… то есть о нелогичных поступках. Так что никакой нужды приходить на встречу выпускников нет.       — Ну пожалуйста, Каору! — не унималась его активная одноклассница. — Все хотят тебя увидеть, ты ведь теперь знаменитость!       «Я что, обезьянка в зоопарке?» — с раздражением думал Каору.       — Только тебя не будет! Ну пожалуйста-пожалуйста!       «Из тридцати шести человек — только меня? Какие нынче беззаботные взрослые».       — Я подумаю, — вздохнул Каору, чем вызвал щенячий восторг по ту сторону линии. — Но при одном условии.       — Не волнуйся, — добродушно ответила одноклассница. — Он вряд ли сможет приехать.       «Так всё-таки не все?» — злился Каору, но уже не так интенсивно. Ведь опасности удалось избежать. Нет ему дела до слухов, пусть думают что хотят. Ответ на все вопросы он заучил наизусть.       — Ой, может, хоть сейчас скажешь, что между вами произошло?       Вот она — первая сплетница класса.       — Просто поссорились.       — Так сильно, что не хочешь видеть его даже через восемь лет?       — Не люблю долгие объяснения, — нахмурился Каору. — Это больше не имеет значения.       — Но вы были та-ак близки-и. — протянула девушка. Каору почти бросил трубку.       В этот раз, однако, тонкие намёки не затруднили её, и разговор наконец прекратился.       Идти туда всё ещё не было ни малейшего желания. Каору не видел в одноклассниках приятелей. Может, он и любил красоваться внешним видом и выходками, оставался играть в баскетбол и присоединялся к прогульщикам, уровень дружбы ни с кем особо не прокачался. Каору не был тем, кого звали вдвоём погонять в приставку. Или посмотреть вместе аниме. Никто в классе не вставал с ним на скейт. Никто, кроме…       Но его не будет. И это к лучшему. Можно будет посидеть часик, а затем сбежать под шумок, он-то вечно занят. Никто же не будет осуждать в этом знаменитость?       Так успокаивал себя Каору, пока не переступил порог ресторана. Казалось бы, в зале столько человек, а взгляд сразу же приклеился именно к нему. Тому-кого-быть-не-должно.       — А где ты был? — воодушевлённо свистели голоса одноклассниц.       Надо же, девушки его прямо взяли в кольцо. В школе он таким популярным не был.       — В Италии. Учился у известных шеф-поваров искусству кулинарии.       — Ого! Хочешь открыть свой ресторан?       — Вау, как ты догадалась? — слишком уж приторно улыбнулся он. Что за грязные приёмы?       От данного зрелища у Каору начали крошиться зубы. Его нагло обманули, чтобы стравить их и выяснить правду. Отвратительно.       Каору не мог отыскать организаторку сего позора, чтобы одарить грозным взглядом, прежде чем допятится до выхода. Трусость, скажете вы. Самооборона, ответит Каору. Ведь побег — это тоже тактика.       Жаль, правда, что он думает слишком долго. Жаль, что фамилия Каору отзвенела от всех тридцати шести бокалов, прошла через семьдесят два уха и споткнулась именно на его языке. Да, того-кого-быть-не-должно.       — Каору!       Голос совсем не изменился. Как сломался ближе к старшим классам, так и остался — звонким, но мягким. Каору не хотел оборачиваться.       — Боже, сто лет тебя не видел, — тут же подлетел он и закинул неприлично тяжёлую руку на чужие плечи. Что он там делал в своей Италии, чтобы вымахать таким… большим?       — Как жаль, что я тороплюсь, — буркнул Каору. Что ожидаемо, его проигнорировали и уже аккуратно вели в зал.       — Ты же только пришёл!       «И чья в этом вина?» — злился Каору. По пути к столику его глаза всё же наткнулись на злосчастную одноклассницу. Она даже не натренировала виноватый вид для приличия. Пусть готовит извинения, решил Каору, забившись в самый угол стола. От него совершенно не собирались отлипать, поэтому, только заметив бутылку, он опрокинул её в бокал.       — Я слышал, ты теперь знаменитость. Весь в работе, да?       — Именно. Редко удаётся выкроить хотя бы пять минут свободного времени, поэтому я лучше пойду.       Каору вскочил наудачу, но его вернули на место.       — Да ладно тебе, — теплый смех залил весь зал. — Ты хорошо отдохнешь. Раз так мало времени, наверное, бросил своё… наше любимое хобби?       — Не бросил, — буркнул Каору, не желая достать до лишних ушей. Чужое лицо просияло.       — Знаешь, я тоже. Старался держать себя в форме, как видишь. Я даже отработал свой стиль. Хочешь посмотреть?       Тяжело было соврать, что это совсем не интересно. Избегая ответа, он выпил. Его сосед учтиво наполнил бокал за него.       В самом центре зала образовалась новая шумная компания, и лишние уши потихоньку покидали окрестности дальнего угла. Каору без остановки ёрзал, поправлял одежду, гладил волосы. Чужие глаза не оставляли его ни на минуту.       — Ты должен быть за границей, — не выдержал Каору. Его инициатива привела собеседника в щенячий восторг.       — Да, я учился в Италии. Решил наконец вернуться по такому случаю, — он засмеялся. — Открою теперь ресторан, стану лучшим поваром итальянской кухни в Японии.       — Удачи. Надеюсь, всё сложится хорошо.       Каору выпил ещё. Сакэ совсем не расслабляло. Даже наоборот: ожидание злосчастного вопроса стало ещё более зудящим. Каору из последних сил держал молчание на месте. И почему только этот парень не выглядит взволнованным? Не может же он просто забыть, это не в его персонаже, он бы никогда… А впрочем, разве он не…       — Каору.       Голос смягчился — Каору не смог сопротивляться и обернулся. В чужих глазах мелькнула радость, а за ней вернулось прежнее выражение. Мягкое, тёплое, теперь без всяких улыбок. Далеко от той чарующей ухмылки, блеснувшая рядом с девушками.       — Помнишь день выпуска?       А вот и оно. То, что заставило Каору сжать собственную юкату. Он собрался вставать, но чужая рука сжала его запястье. Почти нежно, абсолютно уверенно.       — Я не хочу об этом говорить.       — Ты был таким милым, — улыбнулся он, подперев рукой подбородок. Его взгляд мазнул волосы Каору — брошенный на грудь хвостик стал подниматься чаще.       — Слушай, Коджиро, мне правда…       — Прости, что так получилось.       Каору резко нахмурился. Это не совпадало ни с одним из вариантов развития событий, которые он выдумал за восемь лет. По крайней мере, ни с одним желанным.       — Я слышал, что ты сказал остальным. Поссорились, да? — Коджиро вздохнул — даже как-то грустно. — Мы вообще хоть когда-нибудь ссорились?       Либо Каору не был злопамятным, либо в голову ничего не приходило просто так. Крутые парни всё-таки не обижаются, не устраивают истерики — а он был крутым парнем. Стоило вытащить хоть одно воспоминание о бурной юности, и Каору вздрогнул.       — Это больше не имеет значения.       — Я не собирался тебе отказывать.       Коджиро двинулся ближе и мастерски случайно опрокинул стакан. Чарующая фоновая музыка завершилась ровно за секунду до звука удара, поэтому все глаза обратились в их сторону. Разум Каору по-прежнему твердил, что пора бежать, но союзников во мнении он не нашёл. Коджиро встал первым.       — Упс, вот это я безрукий.       Высказывание встретило одобрительные отрицания. Пока Коджиро пытался разделаться с окруживашими его официантами, Каору и след простыл. Был бы у него с собой скейт, он простыл бы окончательно и бесповоротно.       — Погоди! — и снова он ухватился за его локоть. Что за радость такая — его трогать? — Мы ведь так и не говорили с того дня.       — Ну, ты не в первый раз не удосуживаешься найти время на разговоры, — не сдержался. Коджиро ни одним мускулом не дрогнул.       — Прости меня.       Удивительно, как два дурацких слова заморозили его в статую. Не может этого быть, чтобы Коджиро с одного выстрела вслепую попал именно туда, куда хотелось больше всего.       — Без разницы, — бубнил Каору. Коджиро не унимался: он даже встал ближе, заглядывая под самые ресницы.       — Я ждал тебя.       Нет. Это рушит всё. Все возвышенные страдания по безответной, так ещё и запретной любви грозятся остаться бессмысленными. Он точно врет.       Перед глазами Каору по листочку выстраивалась картинка школьного сада в тот день. День их выпускного. Куча людей, все в одинаковой форме — он даже застегнул свой пиджак и заплёл косички на висках по такому поводу, — школьный гимн, поздравление от студсовета и конверт в кармане.       Коджиро сложно найти, сложно выловить из кучи друзей, семьи, знакомых. Да и с Каору не спускают глаз. Чуть ли не кабинку туалета караулят.       Прекрасное изобретение человечества — телефоны. Каору пятнадцать раз переписывает сообщение и сдаётся на простом «жду во дворе».       Коджиро приходит быстро, почти один, почти оправдывая ожидания. Каору визуализировал этот день неделями, месяцами, расписал их диалог по фразам — ему бы новеллы сочинять. Единственный элемент неожиданности — реальность, детское смущение Каору, слишком завораживающая улыбка Коджиро. Да, не единственный. Всё не по плану.       — Ты что-то хотел, Каору? — теплейшим голосом спрашивает он, страйком сбивая все мысли. Что там он хотел?       — Ты… сейчас свободен?       Каору кивает в сторону его родителей, но Коджиро даже не смотрит.       — Я же пришёл.       — Эм. Спасибо.       Какой он сегодня весёлый — снова смеётся.       — Ого… Чтобы Сакураяшики Каору благодарил за компанию…       — Заткнись. Придурок.       Хорошо начал. Слишком уж Коджиро наслаждается моментом. Пора бы уже посвятить его в курс дела.       Каору протягивает конверт. Выглядит сдержанно, в его стиле. Только имя получателя. Он не сентиментальный дурачок — не нарисовал ни одного сердечка.       Он не успевает восхититься собственной смелостью, ведь Коджиро вдруг открывает конверт. При нём. Хорошо, что Каору не прогнулся под наставления матери и не снял колечко в губе, иначе вместо него губы были бы в мясо. Есть шанс, что к концу письма ни от того, ни от другого ничего не останется.       Улыбка Коджиро как-то незаметно смывается — остаётся нечитаемое выражение. Глаза Каору то и дело сбегают от чужого лица и неизбежно возвращаются. Сердце — бежит марафон. Хочется огрызнуться: читай быстрее. А он, кажется, по второму кругу идёт.       — Коджиро! — пугает материнский голос.       — Сейчас! — в ответ кричит Коджиро, не оборачиваясь.       Услышав шаги, он спешно сворачивает письмо обратно и смотрит. Пристально смотрит. Вглядывается, как в царапинку на экране. Каору хочет отвернуться, но делает шаг.       — Коджиро! — повторят мама, уже подхватывая под руку. — Папа торопится, ещё наговоритесь.       Этого «потом» не будет — так в ту же секунду решает разбитое сердце Каору. Коджиро тоже бубнит что-то про «потом». Так себе оправдание для отказа. Каору пересилил себя, решился на невиданную смелость — даже подвиг, он заслуживает услышать ответ не через энное количество «потом».       Он отвергнут. Все песни о невзаимной любви — про него. Их он слушает всю весну, до первого дня в университете. Теперь ему позволено с тоской смотреть вслед парочкам и грустно вздыхать — его весна юности наполнена страданием и одиночеством.       Каору начинает избегать всех мест, где ступала нога Коджиро или полосили колёсики его скейта (то есть весь их райончик, пришлось жертвовать возможностью трогать траву). Его участь — страдать одному в кровати, ведь вместе с надеждой на светлое будущее и верой в любовь он лишился лучшего друга. Конечно же, нет ни единой причины забыть обо всём и общаться как прежде: это только принесёт им обоим нестерпимую боль — ведь тоску в глазах не скроешь, а с каждым словом, с каждым вдохом они будут вспоминать о его чувствах, о письме и…       «Король драмы хренов», — почти сплюнул Каору, отметя воспоминания. Больше, чем телепортироваться домой, он хотел забыть к чертям собачьим об одном лишь годе в своей жизни. Начиная с того дня и заканчивая… моментом, когда этот громила наконец оставит его в покое. Если бы Каору мог сбежать, как Коджиро в тот день.       — Я не хотел смущать тебя при других, поэтому…       — И зачем ты вспомнил об этом сейчас? — сдался Каору. Коджиро даже паузы не сделал.       — Потому что я не ответил.       — Прошло восемь лет.       — Я сохранил письмо.       — Чего?       — Вообще… в тот день отец сказал, что сможет отправить меня в Италию. Поэтому я думал, что мог бы написать тебе ответ до отлёта.       — Боже.       Каору беспомощно тёр переносицу вымывая с щёк румянец — от алкоголя, конечно же. Коджиро чесал затылок.       — Правда, я не знал, есть ли смысл. Я бы всё равно уехал.       Не злиться Каору не помогал даже чужой тёплый смех. По которому он нисколечки не скучал все эти годы. И который не различил бы из тысячи. Из миллиона.       — Смысл — в чём?       — Я собирался ответить. Ну, положительно.       Каору подавился свежим вечерним воздухом. Стоило только ручище Коджиро замахнуться, чтобы постучать по спине, как лёгкие вернулись в строй. Но не здравое восприятие действительности.       — Зачем?       — А зачем ты письмо написал? — снова хихикнул Коджиро. Каору ткнул ему под рёбра, чтобы не слишком радовался.       — Чтобы… чтобы… просто.       — Я ждал тебя до вечера.       — Перестань.       Коджиро сделал шаг.       — Подбирал слова.       — С чего бы мне теперь… с такой гориллой…       Он наступал уверенно: Каору пришлось обороняться, положить ладонь на огромные… грудь.       — Ты же не бросил скейт?       Каору даже не понадобилось отвечать. Проклятый дебаф друзей детства.       — Давай — как раньше? — сиял Коджиро. — Между прочим, я тренировался всё это время. У меня все шансы…       — Ни за что.       — …Побить тебя.       — Думаешь, ты один тут такой умный?! — вот он, момент полного поражения. Каору схватил Коджиро за ворот и (ему пришлось подняться на цыпочки) заявил прямо в лицо: — Вымахал гориллой и решил, что этого достаточно? Ты учитывал, что масса твоя тоже увеличилась, как ты вообще справляешься на поворотах? И аэродинамика…       — Хочешь увидеть? — расплылся Коджиро. Каору вернул лицо в нормальное состояние и показательно нахмурился.       — Ну, у меня есть пара догадок.       — Тогда договорились? Дашь мне свой номер?       — Ещё чего.       — Я у Судзуки спрошу.       Странным образом все бранные слова застряли у Каору между зубов. В действии старое правило: нужно уйти раньше, чем он успеет отказать. Им Коджиро в своё удовольствие пользовался постоянно, ещё со школьных времён.       А Каору так и не заметил, что уход значит согласие, что перевод темы не скрывает его волнение, что его легко развести на спор. Что Коджиро читает каждое движение его активной брови, понимает все смыслы, скрытые даже для него самого. И его догадкам есть нерушимое подтверждение, почти договор, заверенный подписью.       Помятый конверт в кармане он носит с собой постоянно.