Тоска

Тоска поселилась внутри уже давно. Она обвивалась терновыми ветвями вокруг ребер и чувствительной души, нещадно царапаясь. Сначала она лишь пускала яд, заставляя натянуто улыбаться, когда первая настоящая любовь, а не мимолетная связь, оставляла за столом одного. Оставляла одного, когда в кровати стало болезненно холодно по ночам. Она впивалась лишь сильнее, будто дикая собака, когда ты пытался сорвать ее с ребер, только царапая пальцы. Тоска дышала ядовитым, сизым дымом, от которого раньше воротило. Она дышала и врастала в кости, раздирала ноющую от боли душу, когда любовь уходила к кому-то на ночь. Любовь перестала светить улыбкой с полки в давящей темноте комнаты. Тоска питалась одиночеством и горькой ревностью, с которой ничего нельзя было сделать. Душа перестала обливаться кровью, когда тернии пустили корни, не оставляя сил. Тоска заняла собой всю грудную клетку, больно давя на солнечное сплетение, не давая шанса наполнить грудь воздухом. Боль притупилась. Кровь свернулась и стала похожей на ржавчину, а тоска осталась, кажется, навсегда, вытолкнув все другие чувства и эмоции. Холод кровати стал привычным настолько, что без него нельзя было уснуть. Сигареты стали заканчиваться слишком быстро, но и это уже стало привычкой. Старая фотография была вытащена из разбитого стекла рамки и спрятана где-то в глубине дальней полки. Скелет сделал глубокую затяжку, чуть морщась от горечи в глотке. С балкона не было видно ничего, кроме чуть более темных, чем сумрак, ветвей. Впереди была непроглядная тьма без намёка на то, что через нее сможет пробиться хоть один лучик света. Ричард хрипло усмехнулся, когда в голову пришла уродливая, но очень правдивая аналогия со своей жизнью. «А жизнью ли?» — мелькнуло в голове у парня и тут же улетело. Ричард не решился думать об этом, оставляя глупые, совершенно не нужные сейчас размышления. Он слишком много думал об этом раньше, каждый раз загоняя себя в угол перед стеной, на которой было написано, что это не жизнь, а существование. Хотя, может быть, даже тогда это было жизнью, потому что эта мысль вызывала эмоции: хотелось закрыть глаза руками, или со злости стереть костяшки об эту стену. Хотелось кричать, упираться, хныкать, да даже плакать, но сейчас этого всего не было. Возможно, к Ричарду пришло принятие происходящего и было уже нечего чувствовать по отношению к руинам прошлого. Все это — лишь камни да черепки, затупленные временем или растёртые в пыль. Сигарета сверкнула в темноте последний раз, затухая с последней затяжкой, и, потушенная пальцами, полетела куда-то вниз. Ричард взглянул на свои пальцы, которые притупленно покалывало, и снова хмыкнул — новая привычка. Еще один глупый и совершенно бесполезный способ заставить себя что-то почувствовать, хотя бы боль. Скелет покривил губой. — Хотя бы боль, — хрипло бросил в темноту парень, не рассчитывая на то, что ему кто-то ответит, а потому жалкое «пожалуйста» было проглочено, как горькая таблетка от головы. Но темнота зашелестела листьями и коснулась исцарапнных рук, обдавая их нежной прохладой. Руки затряслись и, не желая видеть эти жалкие попытки ожить, скелет развернулся спиной к темноте улицы и увидел другую темноту — в своей комнате. Она была другая: давала разглядеть беспорядок, стол, разбросанную одежду и серые стены. Ричард не смог увернуться от воспоминания о том, как тут было светло раньше. Горела нежным теплым светом настольная лампа и на застеленной кровати лежали двое — он и тот, кого он когда-то знал. Сейчас этого не было, казалось, что это было не в его комнате и даже не в его доме. Было ощущение, что ему это приснилось, но слишком четко вспоминалось чужое лицо, руки, глаза. «Чужое» — да, действительно чужое, но когда-то это все было Ричарда, его, личное. Оказалось по-другому. Стало горько от того, что разбуженная смутными воспоминания тоска снова сжала колючими тисками затрепетавшую душу. Ричард сделал шаг в комнату и ощутил, как по позвоночнику пробежалось острыми лапками напряжение, вызывая дрожь и мандраж в руках. Эти стены были чужими, этот воздух был густым и спёртым, эта комната была похожа на тюрьму, и Ричард впился пальцами в собственные предплечья, чувствуя себя утопающим. Горло сжало дрожью, хотелось вдохнуть, но комок занял слишком много места. Скелет бегал глазами по стенам, мебели, полу и потолку, отчаянно стараясь зацепиться хоть за что-то, пока он окончательно не пошел бы ко дну. В плывущей перед глазами темноте не было ничего, кроме чернеющей бездны, в которую затягивало с каждой секундой, и скелет упал на колени. Было неприятно, мерзко, гадко. Хотелось вырвать, но все, на что он был способен — это слёзы, которые жалким градом покатились по щекам и скулам на пол. Грудь стискивало все сильнее, Ричард зажмурился и закричал, захлёбываясь слезами. Было так одиноко, так страшно и холодно, что слезы ощущались горячими. Крик был жалким — он утонул в разверзнутой бездне и теперь скелет скулил и завывал, как сбитая машиной собака. Парень царапал руки, плечи, сжимал дрожащими руками футболку в районе груди и болезненно горбился, ощущая, что он вот-вот умрет, разорвавшийся на кусочки. Ричард рывком стянул с себя футболку, не услышав звука рвущейся где-то ткани, и впился в ребра. Царапаясь, как одинокая кошка, ему хотелось сорвать с себя терновые ветви, пуская холодную кровь из тела. Он пытался выцарапать свою душу, выкинуть ее, раздавить и стереть в пыль, чтобы она больше никогда не болела. Ричард чувствовал, что-то внутри него распадалось на кусочки, которые впивались острыми клыками изнутри. Трепетный, едва видимый свет озарил осунувшееся лицо и показался затухающей на небосводе звездой. Ричард поднес к ней дрожащие руки и поймал сердце в ладони, видя извивающиеся черными змеями трещины сквозь бледный свет. Он задышал чаще и впился в хрупкое сердце пальцами, вновь закричав. Он знал и чувствовал, что однажды умрет от любви, и эта мысль казалась ему жалкой и гадкой, но она душила его костлявыми пальцами, и заставляла плакать просто своим присутствием. Серый потолок светлел с ранним солнцем и хотелось задернуть жалюзи, чтобы больше никогда его не видеть. Ричард лежал на полу, раскинув руки в стороны, и знал, что если вырвать терновник, то он точно умрет. Он знал, что терновник растет из него. Что он стал его частью.