Утро

Химки просыпается первым и очень удивляется этому. Хотя сам, упёртый, никак не хотел вслух соглашаться с ехидными словами Серёжи, мол, «завтра не сможешь встать с постели». С другой стороны, как тут было не удивляться, если взять во внимание всё произошедшее между ними ночью. Возможно, Химки просыпается из-за тяжёлого и грязного магнитогорского воздуха, в составе которого, кажется, вообще нет кислорода. Но Данила не хочет думать об этом. Он вообще сейчас не хочет думать. Он хочет просто взять толстовку Серёжи и напялить её на себя — поношенную, прокуренную, застиранную, совершенно невнятного цвета. Что, собственно, и делает. Застёгивать свою рубашку совершенно нет сил. Да и холодно в ней будет. Но у Данилы в голове совсем не это. У него там приятная пустота, которую не хочется ничем заполнять. А уж тем более не хочется, чтобы голова начала болеть из-за того, что в квартире совсем нечем дышать. Поэтому Данила выходит на балкон, оставляя дверь туда открытой. Какие бы обидные речи Химки порой не толкал, он не хочет, чтоб Магнитогорск задохнулся. На улице воздух не то чтобы лучше, просто там гуляет прохладный ветер, приводя эту губительную смесь газов в движение и давая жалкое подобие свежести. Спустя неопределённое количество времени из приятного оцепенения Данилу выводят слова, раздавшиеся над самым ухом: — Ноги застудишь или ещё чего поважнее. — Это ты, конечно же, про мою задницу? — сонно, а от того будто бы совсем беззлобно тянет Химки. Серёжа молча ухмыляется и по-хозяйски заключает Данилу в объятия. — Кстати, о ней, — продолжает он. — Ты вот думал, что я утром с кровати подняться не смогу. А я смог. Получается, я выиграл. — Мы не спорили, — Серёжа говорит мягко, но Данила в этом голосе может услышать издёвку. Рядом нет подушки, чтобы запустить её в Татищева, и это бесит ещё больше. Есть только увесистая пепельница, но убивать в стиле начала девятнадцатого века Данила пока не решил. И даже если решит, надо будет сначала объяснить Магнитогорску, в чём вся искусность этого способа, чтобы Серёжа смог по достоинству его оценить. Но Данила знает, что, как только он начнёт приводить этот план в действие, окажется прижатым к стенке, и убивать, как всегда, быстро расхочется. И захочется совсем другого. Серёжа боковым зрением наблюдает за румянцем на лице Данилы — румянцем легкой обиды, переходящим в румянец горячих фантазий. Из-за светлой кожи эмоции Химки часто можно было легко прочитать, с чем он упорно пытался бороться. Отсутствие успеха на этом поприще невероятно бесило Данилу и невероятно нравилось Серёже. — А ты, видимо, — Магнитогорск специально делает акцент на этом слове, — очень хотел поспорить… Ну что ж, давай. Предлагаю такой спор: «кто лучше приготовит завтрак». — Издеваешься? — спрашивает Химки, который совсем не умеет готовить. — Именно, — открыто подтверждает Серёжа. — Я, чур, готовлю тебе кофе. Тебе, как всегда, чёрный? — Да, прямо как это небо, — Данила хмыкает и кивает наверх. Серёжа закатывает глаза. — Всенепременно, — с издёвкой тянет Серёжа, отстраняется и уже готовится скрыться в дверном проёме, но на последок целует Данилу в макушку со спутанными-слёжанными волосами. Такими их видит только Серёжа. Да и прикасаться к ним может только Серёжа. Химки довольно улыбается. Его словечко. Его Магнитогорск. Хотя тот, услышав это, наверняка захочет поспорить, что тут чей. Но это уже не важно. Гораздо важнее, что с кухни уже тянет запахом кофе.