Рядом.

       Первая затяжка. Дым лёгким полотном расплывается по лёгким, оседая в низах тяжёлым смогом. Никотин приятно просачивается в тело, наполняет кровь, расслабляет напряжённый после тяжёлого пробуждения разум. Погода на улице прохладная, ветер задувает под белую футболку, пускает волны мурашек по голым ногам. Губы вытягиваются в неприятной улыбке, выдыхая сигаретный дым куда-то в ночное небо. Оно смотрит с высоты безразличными глазами-звёздами. Слишком холодными, чтобы казаться живыми, и слишком далёкими, чтобы до них можно было дотянуться. В мире примерно так же, человек в большинстве своём относился либо к излишне доверчивым и добрым, либо к закрытым, холодным и злым. Третьего не было дано. Илья из них относился скорее к первым, был слишком добрым, чтобы всерьёз воспринимать какие-то вещи и слова, слишком наивным, отчего привязывался к людям с поистине космической скоростью. Рука дрогнула, осыпая на тёмную плитку балкона тлеющий пепел с сигареты. Глаза услужливо проследили за его падением, затяжка, он не увидел ничего нового. Но провёл ассоциацию с собой, точнее с тем, кого он увидел во сне минут десять назад. Во сне? Пф, это был целый кошмар. Зацикленный, неприятный, тошнотворный и удушающе реалистичный. Отчего-то зачесались губы, появилось навязчивое желание их искусать, сорвать тонкую кожицу, прокусить до крови, они от этого станут мягче, податливее. Но это самая банальная ловушка, подобно наркотику, попробуй немного, и остановиться потом практически невозможно.        Плечи передёргивает от дрожи, порыв холодного ветра ударил в лицо освежающим запахом свободы и свежих листьев. Максимально странное ощущение, но, признаться, в Петербурге всё ощущается немного иначе, чем в привычной Москве. В большом, досконально изученном и родном городе. Там каждый двор кажется своим, ты видел его уже миллионы раз, хотя прошёл тут всего второй. Как это работает? Неизвестно. Почему сейчас мысли о доме так сильно окучивают разум? Всё просто. Мозг подсознательно понимает, что после кошмара, нервные клетки напряжены, и мысли об увиденном могут только навредить. Вот и хочется думать обо всём, но не о сне. Да там, собственно, ничего такого и не было. Подумаешь, он этих кошмаров за свои двадцать четыре навидался выше потолка. Разной степени изощрённости и злачности, с кровью и скримерами, со смертями, собственными и не только. Голова от одних только мыслей начинает неприятно гудеть, сердце ускоряет ритм. Он из чужой квартиры выходил максимально тихо, стараясь не разбудить спящего на второй половине кровати Кашина. На удивление у певца просто потрясающий сон, ничего не слышит и, собственно, не чувствует. Может оно и к лучшему? В прошлый раз подобной практики сна, пришлось оправдываться перед Дрейком и Муханом, которые от его мельтешений не просто проснулись, а подскочили с кровати.        — Мммда… — облако серого никотинового дыма медленно уносится куда-то по улице, растворяясь в ночной тишине.        Тело отошло, мозг постепенно расслабился, теперь наступила стадия апатичных размышлений об увиденном. В этот раз ничего жестокого и ужасного, он летел, ну как летел, падал. Этажа, наверное, с тридцатого, потому что летел очень долго, настолько, что в какой-то момент даже кричать перестал, смирившись с тем, что рано или поздно встретит пол лицом. Не почувствует боли, но испугается до такой степени, что сможет слететь с кровати. Дрожь проходится по рукам, половина сигареты уже выкурена, волосы медленно поднимаются на руках, от очередного порыва холодного ветра. Летел он с надеждой, что в конце там окажется не твёрдый асфальт, а что-то мягкое, ну, или хотя бы вода. Только в конечном итоге пожалел, что приземлился не на асфальт. Он упал в кучу трупов, кучу кровоточащих, изломанных, подобно марионетками в театре, тел. И может, смог бы испуганный крик проглотить, если бы это были просто трупы каких то людей, которых он никогда не видел и не знал. Это была гора трупов его друзей, людей, с которыми он прожил огромное количество нежных, смешных и счастливых моментов своей жизни. Людей, с которыми делил слёзы и горе. Людей, которым он доверялся, на кого рассчитывал и с кем только недавно он за руку здоровался. Сейчас они, искалеченные временем и падением в них человека, валялись кучей ненужного мусора. Их выбросили как использованный материал, как что-то ненужное, просроченное и непригодное больше ни для кого.        В горле застрял комок боли пополам со слезами. Хотелось броситься к ним, к каждому, трясти, молить очнуться, прийти в себя, встать и продолжить жить, бороться. Да только бледные, бесчувственные и совершенно холодные, они уже никогда бы не смогли подать никаких признаков жизни. Сигарета заканчивается, бычок тушится об банку из-под каких-то консерв, и отправляется, собственно, следом за этим пеплом. Руки сами собой обнимают колени. Сидеть здесь холодно, невообразимо. Где-то там, на границе горизонта медленно начинает окрашиваться светлыми красками небо. За спиной медленно открывается балконная дверь. Илья бы может и хотел вскочить, оправдаться и просить прощения, но смог только тяжело вздохнуть, прикрыв глаза. На плечи заботливо опустился мягкий плед, теплее его, кажется, ничего в этом мире нет. Человек медленно рядом опускается, достаёт сигарету из пачки, щёлкает несколько раз потрёпанной зажигалкой, стараясь зажечь в ней пламя. А потом с головы до ног Корякова обтягивает приятным шоколадным дымом знакомых сигарет.        — Чё случилось? — его охрипший ото сна голос кажется командным, недовольным. Будто он ругается, что его разбудили в такую рань из-за какого-то пустяка.        — Покурить приспичило, — совершенно буднично отвечает ему Илья, шмыгнув носом. Он смотрит на скептический взгляд Дани, и всеми фибрами души сдерживает добрую улыбку.        — В 3 ночи? — делая затяжку интересуется Кашин, не отводя сонного взгляда от Корякова. У него сейчас невероятно мило волосы растрёпанны, плед на плечах делает его меньше, чем есть, создавая какой-то особенный комфорт от этой картины.        — Почему нет? — не палиться — это то, что стример умеет лучше всего. Упрямо пускать пыль в глаза, дабы сделать вид, что всё прекрасно и мир его не пошатнулся.        — После того как ты с кровати чуть не слетел? Не знаю даже, — усмехается старший, смотря на его растерянное лицо краем глаза.        — Как ты.? Ты же спал! — возмущённо заявляет Илья, в непонимании состроив злые глаза и потянувшись чуть вперёд.        — Ну, у меня же уши не в заднице, — слишком самодовольно делая затяжку поясняет Даня. Илья немного поник под его уверенностью. Отвернулся в сторону и попытался за пледом спрятаться. Кашин тяжело вздохнул, и ближе подсев за плечи обнял одной рукой, осторожно поглаживая, — Рассказывай, давай.        — Да чё рассказывать, — последнее, что хотелось делать перед Кашиным, так это говорить ему, что ты испугался собственной воспалённой фантазии.        — Давай уже, — хлопнув для уверенности по плечу гаркнул Даня, затушив сигарету в ту же банку.        — Да кошмар мне приснился… — не услышав смеха и поймав заинтересованные глаза, Илья ненадолго замер, — Ну… Там ребята были… И я падал. Очень долго куда-то. А потом упал в кучу их тел… Ну э-этих! Трупов! Вот… — стыдливо прячась за углом пледа выпалил Илья. Ему уже не было страшно, но зато было максимально стыдно и обидно, что его маску полного бесчувствия, сурового мужика раскрыли так тупо и быстро.        — Ну звучит как минимум жутко. И часто ты от такой хуйни просыпаешься? — уткнувшись подбородком в макушку Ильи спросил Даня. Он обнимал осторожно, едва сжимая в руках, губами еле касался мягких растрёпанных волос, но ощущал, что этим, незаметно, а всё же помогает.        — Да я… Ну… Да, — немного потупив, Коряков прижался к нему ближе. От человеческого тепла становилось спокойнее. Появлялось смутное ощущение, что это всё и правда просто сон, что так никогда не было и не будет. Это всё полный бред, верить в который нет никакого смысла.        — Ну, я если чё рядом, Илюх, — Кашин честно не мастер в поддержке и вообще в рот он ебал все эти нежности, но ради этого лохматого недоразумения он мог попытаться.