Конец нового начала

х х х

Don't blame me, love made me crazy If it doesn't, you ain't doin' it right

Отмотаем плёнку назад. Душное, свободное, бесконечно короткое лето. Капли пота, которые портят грим, скатываются по телу, струйкой прокладывают путь по спине до белья и дальше. USB-зарядка важнее всего, и не из-за телефонов — нужно заряжать ручные вентиляторы, если те не на батарейках. В них тоже дефицит. Тяжелые «исторические» одежды из современных и дешевых тканей. В кадре смотрятся хорошо. На теле ощущаются пыткой. Особенно если твои оттенки это про черный, темную киноварь и синий. От одежды постоянно хочется избавиться, как и от тяжести парика. Больно отдирать по вечерам, извечно нудно цеплять по утрам. Смятые листы расписаний, графиков, сценариев. Последнее хочется хранить в порядке. Поэтому — бесконечные попытки расправить, выпросить ещё одну копию, настоять на ламинировании титульного листа, потому что картонка в таких условиях… Маркеры. Оранжевый, желтый, зеленый. Потерянные колпачки, новые фломастеры, красная ручка, которую подарил стилист. Голод, голод, голод. Заучивание, заучивание, заучивание. То, что прогонялось на читке, должно отпечататься на подкорке. Уточнения, проживание, смена, обсуждение. Актерская рутина в круговерти хаоса, у которого есть цель. Всё успокаивается только в момент записи. Из ошметков мыслей, сценария, мнений, собственных ощущений и предположений, собирается отдельный мир. Кристально понятный, чистый и без жары. Её в кадре не видно. В кадре к коже не приливает краска, если это не продиктовано эмоцией персонажа. В кадре нет капель пота по лбу и шее. В кадре нет ничего, кроме эссенции сюжета. И в кадре есть они. Мишура, притворство, беспокойство и нервозность — всё это спадает, как ткань, оборванная с петель. При нереальности мира, который они выстраивают, на первый план выходит истина. Без камер та выкручивается, как может, пытаясь выскочить то тут, то там. Она выбирает маски. Дурачества, веселья, попытки задеть, попытки поддеть, попытки ужалить так, чтобы жглось ещё долго. Истина, вертлявый угорь на раскаленном воке, жаждет взять своё. Она хочет сиять, ведь это её предназначение, но её извечно пытаются заглушить, заблюрить, забить и забыть. Она слишком… слишком яркая, слепит до белизны перед глазами. В детстве говорилось, что если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть. Если долго смотреть на истину — ослепнуть можно тоже? Или если на неё не обращать внимания, она сожжёт тебя дотла? Истину тяжело игнорировать. Истина мстит. Грани нащупывались неважно и не сразу. Касание бедра к бедру, когда машина несется по ночному шоссе на следующую локацию. Из-за экономии места, в одном минивэне, по соседству с сумками, но не разделенные ими. Случайно «уснуть», случайно скользить ладонью от колена по бедру и обратно, ведь всё это сон. Шутки пошлые, шутки странные, шутки которые перестают быть шутками, когда никого рядом больше нет. Кто осмелится первым? Никогда не он. Сяо Чжань говорит, что не решает за других, но читается это как «реши за меня». Он может взять ответственность абсолютно за всё, кроме своих чувств. У Ван Ибо только они и есть. Они должны были играть в NBA, так и было. Чипсы высыпали в пластмассовые пиалы размером с баскетбольный мяч. Жестянки пепси и колы в крошке льда мини-холодильника. Ван Ибо сыплет всеми познаниями в баскетболе, Чжань комментирует дизайн игрушки и всё время проигрывает, говоря, что на настоящем поле он конечно же выиграл бы у Ибо. Хотя бы потому что он выше. Красный флаг — Ван Ибо действительно частично оскорбляется, а в остальном — использует это как повод. Бросить джойстик, потянуть за футболку, пока свободная рука шлепает по низу спины. Иначе это была бы задница, но Сяо Чжань, к сожалению Ван Ибо, на ней сидит. Это не вызывает ничего, кроме довольного смеха. И всё кажется обычным. Будильник звонит в первом часу ночи, говоря о том, что нужно спать — ранний подъем жесток, теперь у них в запасе пять часов сна, редкая удача. Экран гаснет. Чипсов почти нет. Из напитков осталась одна жестянка колы. Сяо Чжаню пора уходить в свой номер, но он подтягивает копию сценария Ван Ибо с прикроватной тумбы. Там не так много пометок, как в собственном. Чжань находит сцены, что нужны на утро. Ибо наблюдает, растянувшись по постели. Глаза Чжаня скользят по строкам, губы приоткрываются, он едва слышно шепчет реплики. Под потолком крутит лопастями подобие нормального вентилятора, он просто гоняет теплый воздух вокруг себя, кажется, что ни единый пасс не доходит до них. Сяо Чжань облизывает губы. Хмурится. Снова шепчет. Он сидит в ногах Ибо, у конца кровати, и это крайне неудобно — одна нога подгнута под себя, другая вытянута. Ван Ибо тычется носком в колено. Затем сползает левее. Сяо Чжань на это никак не реагирует, он весь поглощен сценарием, который, кажется, уже знает наизусть от корки до корки, но всё равно умудряется в чем-то путаться или забывать. Хотя, Ван Ибо несправедлив. В той каше и бесконечном словарном потоке Вэй Усяня сложно не захлебнуться. Он ему не мешает. Искренне. Но чуть сползает по кровати, чтобы понять, когда ему скажут стоп. Это игра нового уровня, похлеще приставок и приложений. Ибо уверен, что его остановят. Щекотка адреналина подбирается к позвоночнику, даёт о себе знать мелкой дрожью по пальцам, если бы Ибо не решил смять ими постель по обе стороны от себя. Он опирается на локти. Смотрит на свою ногу в белом носке на фоне черной ткани. Стопа уже близка к паху. Сяо Чжань ни разу на него не посмотрел, а только перелистнул сценарий на пару сцен дальше. Серьезно? Или он думает, что Ибо отступит сам? Так уверен? Стопа Ван Ибо мягко проходится по паху. В этот момент Сяо Чжань точно должен был бы зашипеть, заорать или сделать хоть что-то. И он делает. Поднимает взгляд от сценария и смотрит. Это всё. Ван Ибо вскидывает брови, не думая убирать ногу, давит чуть сильнее, из стороны в сторону, по итогу поглаживая. Неожиданно понимает, что всё там не настолько вяло, насколько могло бы быть. Он не умелец в том, чтобы ласкать чей-то член поверх шорт своей пяткой, знаете. Тем не менее, делает практически это. Сяо Чжань захлопывает сценарий и отбрасывает на кровать рядом. Не орёт, не говорит прекращать. Он усмехается на выдохе, смотрит так, как обычно, когда Ибо «достаёт его». Сейчас должен закатить глаза и встать, пожелав спокойной ночи, а затем хлопнуть дверью. Нет. Он остаётся. Ван Ибо понимает, что во рту пересохло, сам он — дурак, и выпутаться из этого странного положения крайне сложно. Или… выпутываться незачем? Всё это очень несерьёзно. Просто новый уровень попыток подъебать и вывести. Почему этого вообще хочется? Хочется и хочется. Это же никому не вредит. — И как мы будем с этим разбираться? Сяо Чжань до обидного спокоен, когда спрашивает это. Он должен вести себя иначе, Ибо был уверен. Вместо этого он видит, как Чжань прищуривается, в этот раз вовсе не из-за близорукости. Его ладонь накрывает ногу, слегка сжимается, затем пальцы принимаются стягивать носок с щикотолки. Когда Ибо снова опускает ногу, касаясь паха, он уже на сто процентов уверен, что у Чжаня стоит. И это взаимно. Они просто устали, верно? Перенапряжение, нервы, постоянное воздержание от чего бы то ни было, безумный темп съемок, хочется просто… разрядки. И крепкого сна после. Так ведь всегда, когда подрочишь — спится потом отменно, а уж если… если. В это ведь не надо втягивать кого-то ещё, святое правило праведного актера, а тем более — айдола. Которое нарушается регулярно. Они ведь не особенные. И повязаны. Нет ничего более выгодного для соглашения в чем-то, чем взаимное уничтожение. Они приятны друг другу. Нужны друг другу. Да и… чего греха таить, стоит вспомнить, каких персонажей они играют. Это можно оправдать длинным списком причин, почему это хорошо. Хоть все они очень мелкие в сравнении всего с одним, почему это плохо. Только вот Ван Ибо не может его сформулировать. Зато он может выпрямиться, затем оказаться ближе, смотреть в глаза и, так и не встретив сопротивления, коснуться губами сначала щеки, так по-глупому и нелепо, но затем тут же перейти к губам, смяв их, чувствуя поддержку ладони на шее. Сяо Чжань явно не против. Сяо Чжань разводит ноги шире, устроившись куда удобнее. Сяо Чжань целует за ухом, выдыхая «окей, лао Ван», когда рука последнего забирается под шорты и трусы. Они дрочат друг другу, как привыкли дрочить себе сами. Рука Ибо двигается резче и быстрее, пока Чжань растягивает ласку, как может, в такой-то ситуации. Не хватало хотя бы капли крема или еще чего, но казалось, что если отвлечься — всё может разрушиться. Глупо, учитывая, что тем самым они разрушили прежнюю жизнь. Но не признавали это. Довольно долго. Промотаем плёнку чуточку вперед.

Lord, save me, my drug is my baby I'll be usin' for the rest of my life

— Знаешь… когда тебя нет рядом, в моей жизни всё понятно и даже просто. Это не тянет на признание в любви, верно? Даже если бы кто-то в этом нуждался. Сяо Чжань все ещё чувствует легкую, ноющую боль в шее из-за перелёта, в котором он благополучно спал, но вот подушка под шею подкачала. Он всего в пяти часах от ужина, который был чисто японским. Те самые безвкусные онигири, если не макать их в соусы, такояки с разнообразием начинок, холодный зеленый чай. В самолете он ничего не ел, только пил воду. Ван Ибо лежит на его животе и слышит недовольное урчание желудка. Ему пока лень вставать и что-то с этим делать. Надо дождаться, когда Чжань сам решит из-под него выползти. Ибо поднимает только голову, чтобы больно упереться подбородком ближе к солнечному сплетению, посмотреть на то, как Чжань не смотрит на него и улечься щекой обратно. Он спрашивает тише, чем рассчитывал, хрипло, потому что не стал прочищать горло: — Понятно и просто. Но ты счастлив? Когда всё понятно и просто. Рука Сяо Чжаня зарывается в его волосы, тянет у корней пару раз, затем спускается к шее, мнёт там, и остаётся лежать. Ван Ибо уже не думает получить ответ, когда слышит: — Нет. Тогда я не счастлив. А вот это уже больше похоже на то, что Ибо хочет слышать. Сяо Чжань усмехается со смешком, затем продолжает: — Я понял, как я был несчастлив, как только тебя увидел. И ты идиот, Ван Ибо. Не мог дотерпеть? Ибо не говорит о том, что он терпел всё это время. То, что он приехал в аэропорт и заставил свою охрану провести Чжаня к себе в машину, это мелочь. Нижняя ступенька всей градации, где апогей звучал как: приехать в Токио, перетряхнуть весь Токио, найти Сяо Чжаня в Токио и приковать к себе. Сяо Чжань не в курсе, какой он великодушный. Потому этого и не ценит. Ван Ибо молчит. Плавно поднимается, чтобы затем мягко «упасть» в шею, вызывая смех, а затем недовольное бурчание. Ван Ибо наконец-то дома. Сяо Чжань наконец-то смирился. Катастрофе конечно же быть. Но те не всегда приводят к краху. Ещё чуть-чуть вперед пленочку, пожалуйста.

My name is whatever you decide And I'm just gonna call you mine

С Сяо Чжанем невозможно ругаться, потому что искры, в него летящие, не вызывают должной реакции. Он говорит «вернёмся к этому, когда ты успокоишься» и правда искренен в своём предложении, только для Ван Ибо в данный момент это звучит издёвкой. Он говорит «ты же знаешь, как это бывает», но Ван Ибо не знает, потому что не делает того, что ему не нравится делать в тех масштабах, в которых приходится вариться Сяо Чжаню. Потому что Ван Ибо мальчик-которого-вырастили в шоу-бизнесе, а Сяо Чжань — мальчик-который-выгрыз себе там место. У них разные, несоразмерные жертвы, и разные конечные точки в планах. У Сяо Чжаня всё видно чётко, фокус на максимуме, но не всегда ясны важные детали. У Ван Ибо фокус размыт, он знает общие черты, и только лишь один объект в этом туманном будущем виден для него абсолютно точно. Объект, который не перестаёт выёбываться, говорить загадками — а значит, порой, что-то скрывать, и всё пытается ускользнуть, не объясняя причин. И хрен бы с ним, но он делает это только для того, чтобы вернуться, не вспоминая о том, что сделал. Сяо Чжань спрашивает: «разве мы друг для друга не что-то постоянное?». Ван Ибо разводит руками и говорит с вызовом «хотелось бы верить», прежде чем смять в руках в футболку и кинуть её в сумку. Он продолжает: — Я не уверен, что если ты получишь какое-то сверх выгодное предложение, ты не бросишь. Это всё. Не бросишь нас. Потому что «не бросишь меня» Ван Ибо выговорить не может. Для Сяо Чжаня новые вызовы в карьере, его амбиции и желания на актерском поприще — на первом месте. И официально, словами через рот и местами даже сердцем, Ван Ибо это понимает и разделяет. Но это не значит, что он к этому готов и не чувствует себя обделённым. Он хочет быть важнее. Он и есть важнее, что-то внутри него талдычит эти слова изо дня в день. Как может быть иначе? Ван Ибо так и не слышит ответа, и говорит вслух, удивляясь самому себе, не успевая захлопнуть рот раньше: — Как тяжело, блядь, любить. Он продолжает кидать вещи в сумку. Их немного, он заехал «на пожить» к Сяо Чжаню всего на два дня, которые оказались выходными для него из-за отмены рекламной съемки — часть команды заперта на карантин. У него, слава богам, пока все ещё зелёный индикатор. У глаз жжётся, мерзко чешется в носу, и Ибо собирает все свои силы, которых оказывается не так много, чтобы не шмыгнуть носом. Приходится прочистить горло, зачем-то вытянуть одну из футболок обратно, чтобы сложить её ровно. Ладони обозначают себя теплом на лопатках. Скользят вниз, затем снова вверх, принимаются мять плечи. Сяо Чжань отстраненно замечает для себя, что те стали куда шире. С их первой встречи. И взвалено на них куда больше, чем тогда. В этом и его вина. Он забывает, что Ван Ибо вынужденно зрелый в слишком большом количестве вопросов, чтобы не быть дурачьем в других. Он подбирается к его уху, чтобы поцеловать за ним. — Любить не тяжело, Бо-ди. Ревность — это тяжело. Одиночество, да, очень тяжело. Любовь же… единственная вещь, которая на самом деле не делает больно. Я узнал это, потому что ты мне это открыл. Ван Ибо коротко оборачивается, затем снова принимается скидывать в сумку своё добро. Чехол с солнцезащитными очками, дурацкое йо-йо, очередная зарядка и powerbank, запасные наушники, дезодорант, носки. Чжань обнимает его со спины, сцепив руки у живота. Ибо замедляется, затем останавливается вовсе. Оборачивается опять. — Скажи уже по-человечески. Хоть раз. Сяо Чжань смотрит, затем чуть улыбается, касается его губ и говорит «люблю тебя». Пауза. Промотаем ещё немного, но аккуратно. Сяо Чжань распечатал сценарий. Сяо Чжань прочёл сценарий за ночь. Сяо Чжань влюбился в историю, как только может влюбиться в сценарий актёр, и Сяо Чжань… налил себе пиво. Светлое, пенится, горчит и даёт в голову, ведь Чжань и алкоголь — так себе друзья. Сейчас только пять утра. Он набирает сообщение для Ван Ибо, но не может подобрать верные слова. Сухой остаток — он хочет согласиться, он уже согласен на это всем своим существом, но… это значит, что ему придется уехать. На другой континент. Минимум на полгода, а в контракте прописан в принципе год. И это не разные части одной и той же страны, это максимальное расстояние, на котором им ещё не приходилось существовать. Не то чтобы это и так было просто. Но сорваться из Пекина в Шанхай намного легче, чем из Лос-Анджелеса. Это шанс, о котором он мечтал. К которому шёл. Аккуратно и методично, обходя острые углы и заводя нужные в индустрии знакомства. Ван Ибо знает это. Ван Ибо помогал ему в этом. Ван Ибо должен быть к этому готов. Сяо Чжаню всегда нужен был весь мир, ни больше и ни меньше. Это та, обратная сторона всего светлого, что в нём есть. И на самом деле нет ничего плохого в желании светить так же ярко, как и солнце. Если ты на это способен. Это предназначение, то, кто ты есть, то, что влечёт к себе. Противиться этому — как противостоять своей природе. Сделает тебя максимально несчастным. Деться от этого некуда. Сяо Чжань почти что набирает его номер. Затем откладывает телефон. Снова смотрит на сценарий. Затем на пришпиленное к холодильнику фото. Его он постоянно убирает, если кто-то решит зайти в гости или ему надо снять что-то из дома. Даже если сам он будет находиться в другой комнате. Помните, Сяо Чжаню на самом деле нужен весь мир, без остатка. Мир, в котором он хочет жить. Мир, в котором ему не придется убирать это фото. На нём Ван Ибо почти что улыбается, ему на помощь приходит палец Сяо Чжаня — поддерживает уголок рта в альтруистических целях. Чжань смотрит на это фото. Цедит пиво, не закусывая арахисом, хоть тот уже посыпан порошком сычуаньского перца. Ему нужен весь мир, весь… мир. Он набирает сообщение. Но вовсе не Ван Ибо. А теперь. Давайте промотаем в конец.

Every time you're, every time you're lovin' me Oh Lord, save me, my drug is my baby I'll be usin' for the rest of my life Usin' for the rest of my life

Zuma Beach, LA Если кто-то рассказывает вам о сексе на пляже не в контексте коктейля, томно убеждая, что это — незабываемый опыт, в принципе, он не врёт. Чжань не уверен в том, где именно Ван Ибо нашёл это покрывало, почему так уверен, что за теми валунами они никому не будут нужны (справедливости ради, этот пляж знаменит малым количеством людей и крутыми волнами для серфинга, и тут они правда мало кому интересны), и как в принципе в его голове поселилась эта идея. Провести их единственный выходной не в постели под кондиционером, а тут. На палящем солнце. В попытке потрахаться. Запах песка и воды смешался с мягким ароматом крема от загара, они намазаны им по всем заповедям азиатской кожи. Чжань шепчет в кусачий поцелуй, чтобы Ибо не спутал его со смазкой. На риторическое «я похож на идиота?», Чжань отвечает ещё одним поцелуем. И всё же настаивает на том, чтобы они ограничились одной дрочкой. «Как пойдёт, гэ». Ответ дурацкий, но для них не секрет, что именно такие вещи заводят Чжаня больше всего. Как пойдёт. Плавки стягиваются, песок под покрывалом раскалённый и мягкий, а любовь к сексу в общественных местах — последствия их совместной раны постоянных попыток скрыться как можно глубже, темнее и подальше от кого бы то ни было. Там. На другом материке. Да, тут их тоже могут успешно подловить и сфоткать. Только для того, чтобы передать в полицейский участок за правонарушение, или чтобы заснять для порнухи. Только потом может выплыть, кто они и что они, но до этого момента всё уже можно перекупить. Так, во всяком случае, кажется Сяо Чжаню. Это речи для его рациональной части. На деле засечь их тут, за всеми этими валунами, на дикой стороне пляжа, которую по праву считают «нудистской» и малоприятной из-за труднодоступности… ну, они должны быть редкими неудачниками. А судя по истории жизни, фортуна их очень любит. Чжань не уверен в позе, но в итоге получается как-то интересно. Трахаться на боку, медленно и с оттяжкой, чуть ли не попадая в ритм волн, шипяще накатывающихся на берег. Вид шикарный. Ибо старается не спешить, что ему обычно не было свойственным. Но по мере их новой жизни, где спешить особо некуда и незачем, они стали более развязными и более плавными. Когда нет графиков, страха, попытки урвать побольше за маленький срок, можно наконец-то расслабиться. Можно наконец-то завести руку назад, чтобы прихватить за шею. Можно из одной позы перетечь в другую, можно трахаться, пока садится солнце, а песок смешивается со слюной в поцелуях и скрипит на зубах, забирается везде и всюду. А затем, вместе со следами спермы, съедается океаном. В котором можно плавать, пока вечер надвигается на пляж и мир за ним. До конца студийного контракта Сяо Чжаня еще полгода. До конца контракта Ван Ибо ещё пять месяцев. Сяо Чжань умеет убеждать. И слава богам, что Ван Ибо обожает сёрфинг.