iris pallida

На двадцать седьмой секунде ожидания лифта Тэхён начинает агрессивно барабанить по дверям. Если продолжит стоять, мысли, поедающие друг друга, перейдут к коре головного мозга. Быть без движения — значит позволить им добить себя. Он, стукнув по дверям ногой, резко бежит в сторону лестничного пролёта и спускается пешком. 

«‎Это Чон Чонгук и Пак Чимин — наши второкурсники с архитектурного»

Чтобы спуститься с четырнадцатого этажа на тринадцатый, уходит пятнадцать секунд. В какой цвет выкрашены стены в подъезде, сказать сложно, потому что перед глазами всё плывёт, а мозг фокусируется только на количестве ступенек.  Тэхён насчитал тридцать семь.  Но стены гладкие, это точно, потому что прощупал их от и до, цепляясь, как за опору. 

«‎Твоя татуировка. Это моё любимое стихотворение»

Боль, проросшая на тэхёновых стеблях, кажется, стала частью него самого. Она следует за ним день за днём и шаг за шагом, лишь изредка позволяя почувствовать себя счастливым, чтобы потом ударить ещё сильнее. Сейчас она бежит вслед за ним, улыбаясь хищным оскалом, желая поймать в свои лапы, поэтому Тэхён, сломя голову, летит вниз.  К выходу, к свежему воздуху, к безлюдному ночному городу, который, по тэхёновому заблуждению, его спасёт. 

«‎Чонгук споёт песню, а ты с выражением прочитаешь стихотворение»

В ушах звенит собственный крик, сорвавшийся несколькими минутами ранее и нарушивший мелодию, под которую плавно и нежно сплетались две заблудшие души. Но звон лишь помогает, заглушая шипящие змеиные языки собственных рассуждений.  Прошло уже две минуты и девятнадцать секунд. Наверное, свобода уже совсем рядом. 

«‎Хочешь, я увезу тебя отсюда?»

Ходьба снижает уровень холестерина. В процессе также увеличивается объем лёгких и повышается метаболизм. Подъёмы и спуски по лестнице укрепляют мышцы бедёр, икр и спины, что полезно в том числе тем, кто испытывает проблемы с позвоночником.  И тем, кого предали. 

«‎Ты должен двигаться дальше и открываться окружающим тебя людям»

Антропофобия — невротическая боязнь людей, стремление избегать людского общества. Объектом антропофобии может быть конкретный человек или группа людей, схожая по каким-либо признакам. Есть боязнь стоматологов и даже клоунов.  А есть ли определение для боязни людей, которые, на первый взгляд, кажутся тебе солнечными, добрыми и в принципе идеальными, а затем они не бьют ножом в спину, нет, они, улыбаясь тебе в глаза, ранят в самое сердце?  Проходит около трёх с половиной минут, когда Тэхён добирается до первого этажа. С расстёгнутой на груди рубашкой и под удивлённый взгляд консьержа, он начинает дёргать не поддающийся никакой силе турникет. У пожилого мужчины уходит пять секунд, чтобы нажать на кнопку и выпустить перевозбуждённого гостя, которому кажется, что проходит целая вечность, отделяющая его от освобождения. Выбежав на улицу, он жадно глотает ночной воздух. Такой долгожданный, свежий и успокаивающий. Но дыхание не приходит в норму, как и чувство освобождения. Взамен наступает ощущение удушья и головокружения. Тэхён ладонями упирается в свои колени, сгибается пополам и пытается отдышаться, но всё тщетно, и, несмотря на то, что тёмная улица освещена ярким светом фонарных столбов, чувство страха накрывает с головой. Сложно понять, чем он вызван, он необъяснимый и всепоглощающий, из него не удаётся выбраться. В нём вязнешь, как в болоте.  Дальше — потеря ориентации в пространстве, хотя топографическим кретинизмом Тэхён никогда не страдал, наоборот, ориентировался на местности лучше остальных, а сейчас ему с трудом удаётся понять, откуда пришёл и где оставил свою машину. Он оглядывается по сторонам, кружится вокруг своей оси, пытаясь найти выход из ненавистного места. Короткий звук, сопровождаемый вибрацией в кармане штанов, пугает своей неожиданностью, но хотя бы немного отвлекает от нарастающей тревоги. Тэхён дрожащими руками достаёт телефон и читает короткое сообщение с просьбой не садиться за руль. Увидев имя отправителя, глаза вновь наливаются злостью и ненавистью. До разбивающего тишину щелчка он блокирует телефон и резко идёт в направлении, которое, по его задумке, приведёт к нужной дороге. На встречу плетётся компания друзей, явно выпившая и возвращающаяся с какой-то тусовки, судя по весёлым выкрикам и пьяным лицам. Тэхёну до чёртиков хочется слиться с этой толпой, стать их частью и перестать быть собой.  Быть собой — значит быть доверчивым, обманутым и преданным.  Быть собой — значит выйти к дороге, найти стоящее неподалеку такси и назвать водителю свой адрес.  Быть собой — значит всё-таки прислушаться к просьбе предателя и не садиться за руль. 

***

— Он сказал, что если отчёта не будет к среде, то я труп, — Мин Сынхо, отец Юнги, сидя за столом маленькой кухни, ужинал с семьёй. Диоптрии его очков запотевали от пара, исходящего от только что приготовленного пибимпаба, поэтому он то и дело их протирал. — Да плевать я хотел на его отчёт, сам пусть и делает, идиот! — пока он ругается на своего начальника, его жена, Мин Соён, молча кивает ему, соглашаясь с каждым словом, и под столом незаметно для отца толкает засыпающего над тарелкой сына, чтобы поддержал разговор, поэтому Юнги тоже начинает безразлично кивать. — Ты должен выучиться, Юн, — снова это убогое прозвище, ставшее таким из-за того, что постоянно срывается с уст отца, — стать начальником, который будет работать вместе со своими подчинёнными на одном уровне и своим примером вести остальных вперёд. А ты что? Всё своё свободное время тратишь на глупости, на песни какие-то, гулянки, учился бы лучше, как Намджун! — отец поднимает строгий взгляд и брезгливо треплет медную прядь волос. — Да ещё и выкрасился, как непонятно кто. Думаешь, с таким видом в начальники берут?  Эту песню Юнги слышит всегда, когда у отца плохое настроение из-за осознания своей неудачно сложившейся судьбы — то есть каждый день. Он вроде бы уже и привык, что родители не принимают его увлечения и навязывают свои собственные идеи, но сегодня он особенно устал после двух дописанных курсовых, за которые он получил не ту сумму, на которую договаривался изначально. Но лучше было получить хоть что-то, чем вообще ничего.  — А кто сказал, что я в начальники собираюсь? — он говорит это спокойно, уверенно, без малейшего страха. Своим взглядом готов прожечь отца до костей, потому что устал сегодня, вчера и каждый день выслушивать одно и то же. — Ешь молча, — мама отвешивает ему слабый подзатыльник, возмущаясь тому, как он разговаривает с отцом. Она хоть и не доставала так сильно и часто, как глава семейства, но увлечения сына ей тоже казались чем-то несерьёзным. Соён каждый раз переживала, что Юнги, который не всегда умеет сдержаться и промолчать, может зацепиться языками с папой, что приведёт к неприятным последствиям, поэтому старалась «спасти» сына, всё равно принимая позицию мужа. — Нет, пусть выскажется, — отец скептически скрещивает руки на груди, а головой показывает жене в сторону только что закипевшего чайника — просит заварить ему чай, он ведь сегодня с работы (внеурочной, чтобы заработать больше денег) вернулся, значит, за ним должны ухаживать. Впрочем, как и в любой другой день, когда жена тоже приходит уставшая с работы. — А куда ты собираешься? Дай угадаю, в музыканты? Это всего лишь глупое увлечение!  — Что плохого в том, чтобы сделать увлечение своей работой? Я хочу просыпаться утром с удовольствием, зная, что буду заниматься любимым делом или просыпаться хотя бы без ненависти к самому себе и желания умереть! — прежде ровный и холодный голос становится эмоциональнее. Юнги звонко стучит металлическими палочками для еды о тарелку, потому что аппетита уже нет, как и настроения продолжать выслушивать всё, что пытается донести глава семейства. — Ты ненавидишь свою работу, отец, так почему бы её не сменить? Ты получаешь гроши, это не то место, за которое стоит держаться! — мама от услышанных слов вздрагивает, проливая кипяток на стол и сильно обжигаясь. Юнги подрывается с места, чтобы помочь ей, когда она испуганно всхлипывает, прижимая обожжённый палец к мочке уха. — Сядь на место! — отец грубо бьёт кулаком по столу. — Мы с тобой не закончили! Мы с матерью пашем, как проклятые, чтобы обеспечить ему лучшее будущее, а он смеет пререкаться, неблагодарная скотина!  — Да не сдалось мне такое будущее! — продолжая нежно гладить по спине маму, которая ладонями прикрывает свои покрасневшие глаза, медноволосый разворачивается к отцу и кричит, потому что силы терпеть иссякли. Юнги ведь тоже пашет, как проклятый, чтобы обеспечить себя тем, что ему абсолютно не нужно. Так ещё и по учёбе успевает делать задания, и всё равно каждый божий день он выслушивает в свою сторону одни и те же оскорбления. — Даром оно мне не сдалось, слышишь?! Когда Юнги быстрым шагом покидает кухню, отец кричит ему вслед, но сын его уже не слушает. Он цепляет с крючка в коридоре чёрную ветровку и сумку и, громко хлопнув дверью, выходит на свежий воздух.  Он не останавливается, покинув пределы своей квартиры, потому что чокнутый отец может выбежать за ним, начать кричать на всю улицу, позоря и себя, и сына перед уже давно привыкшими к такому соседями. На улице начинает смеркаться, время около девяти часов вечера, и вокруг почти ни души, все готовятся ко сну перед рабочим понедельником. Юнги продолжает движение вперёд в бешеном темпе, вытирая сопли под носом и доставая из кармана спутавшиеся наушники. Музыка способна поднять настроение, выслушать все твои проблемы и дать нужный тебе прямо сейчас совет; она, как сбежать в самые далёкие уголки планеты, где никому до тебя нет дела, никто не лезет со своими советами и глупыми нравоучениями.  Она — лекарство от жизни.  Когда музыка перестаёт играть, Юнги непонимающе замирает на месте. Вибрация в кармане спортивных штанов заставляет его нервничать и вызывает желание выбросить телефон куда подальше, потому что разговор с родителями — последнее, чего он сейчас хочет.  Но Юнги и подумать не мог, что будет рад звонку от Чон Хосока.  — Да? — не без доли раздражения отвечает Мин. — Привет, что ты решил насчёт сегодняшнего похода в клуб?  — Кидай адрес, я подъеду, — отвечает моментально, без раздумий, потому что на эмоциях. Потому что возвращаться домой он сегодня не хочет.  — Мне привезти один билет или ты будешь в компании кого-то ещё? — Два, — он делает небольшую паузу, собираясь с силами, чтобы сказать то, о чём может пожалеть. — Один — для меня, второй — для тебя. Потому что лучше всю ночь провести в компании Чона, чем дома с родителями, не имея возможности закрыться в собственной комнате. Ведь её, чёрт возьми, даже нет. Хосок замолкает, думая о чём-то, о чём Юнги может лишь догадываться, и в какой-то момент ему вся эта затея кажется глупой. Он даже планирует сказать: «Нет, забудь, я передумал», но ровно в этот момент голос на том конце провода уверенно продолжает разговор: — Я сейчас пришлю тебе адрес, встретимся у входа. До встречи.  — Пока, — Юнги сбрасывает звонок и разворачивается в обратную сторону, к автобусной остановке — единственный способ выбраться из этой глуши.  Спустя сорок минут ожидания автобуса и езды на нём Юнги добирается до района Хондэ, но ему приходится пройтись пешком ещё минут десять, чтобы дойти до точного адреса. Он бредёт по ночному Сеулу, в котором жизнь, кажется, только пробуждается: повсюду шумные компании молодых людей, разбредающихся по разным барам, кафе и клубам. Им плевать, что завтра понедельник, возможно, никому из них не нужно на работу, а деньги поступают им на счёт от родителей или вторых половинок. Может быть, они, как и сам Юнги, желают хоть как-нибудь отвлечься от жизненных проблем и внутренних переживаний. Но так бывает не везде, лишь в особых «ночных» районах, как этот, в других же развлечься можно было в основном только в пятницу. Уличные артисты с обеих сторон улицы играют свои собственные и чужие песни на гитаре, поют самыми живыми голосами и искренними эмоциями, собирают деньги на что-то нужное или не очень. Юнги, так увлечённый разглядыванием окружающего мира, мог бы пройти мимо нужного места, если бы только не заметил фигуру курящего человека, одетого в белые брюки с подворотами и светло-розовую, почти белую, рубашку. Из-под серого головного убора, похожего на подобие кепки, торчат выкрашенные в блонд кончики волос.  Хосок сначала не замечает Юнги, поэтому у последнего есть время понаблюдать за человеком, так уверенно и презентабельно выглядящего со стороны. Мин невольно опускает голову вниз, рассматривая свой собственный «образ» — чёрные спортивные штаны, такого же цвета худи и драные кроссовки, которые износились из-за того, что были любимой парой из немногочисленной обуви. О своём внешнем виде Юнги абсолютно не думал, потому что было не до этого, но сейчас вновь возникло желание отказаться от необдуманной идеи.  Хосок сильно обидится, если Юнги прямо сейчас развернётся и уйдёт отсюда куда-нибудь подальше, например, к Намджуну, где ему, скорее всего, будут рады, как и всегда?  — Юн! — попытка уйти незамеченным не удалась. Юнги застывает на месте, успев развернуться спиной к Чону. Мин слышит приближение чужих шагов за спиной, но разворачиваться не планирует, надеясь, что обращаются не к нему, и всё ещё есть шанс сбежать. Но Хосок обходит его и появляется прямо перед лицом со своей солнечной улыбкой во все тридцать два. — Ты уже передумал? — шатен чуть склоняет голову вбок. — Да, — зато честно.  Хосок какое-то время молчит, обдумывая сказанное слово. Такое короткое, но такое искреннее и многозначительное.  — Хорошо, ты можешь вернуться домой, провести остаток вечера за написанием песен, которые так и не решишься никому отправить, а можешь пойти со мной вот туда, — он жестом руки указывает на стоящее позади Мина здание, — и послушать выступления других начинающих и продолжающих артистов, познакомиться и пообщаться с кем-то, завести полезную дружбу, тем самым облегчив мне задачу в продвижении тебя как артиста.  — Ты вообще о чём? — если посмотреть на лицо Юнги, то можно понять смысл фразы «‎глаза на лоб полезли». О каком продвижении он вообще говорит?  — Я послушал то, что ты мне прислал после вечеринки, — спокойно отвечает Хосок, пока Юнги, который не помнит ничего такого, судорожно достаёт из кармана свой телефон и проверяет переписку.  — Тут пусто, — в качестве доказательства он протягивает телефон экраном вперёд, там действительно нет никаких отправленных файлов.  — Проверь почту, — Юнги недоверчиво косится на шатена, но всё же слушается и делает сказанное.  Когда он действительно находит в отправленных сообщениях имя Хосока, то хлопает глазами несколько раз и проверяет ещё раз.  Не показалось.  — Мне понравилось, — Хосок слегка улыбается, делает паузу, убеждаясь, что его внимательно слушают и говорит еле слышно, делая момент каким-то интимным, — настолько, что я иду с тобой в клуб, где будут определённые личности, с которыми я бы не хотел встречаться, но это пустяки по сравнению с тем, чего мы можем добиться, если начнём прямо сейчас, — Хосок не даёт ни секунды на раздумье и уверенным шагом уходит в сторону входа, оставляя Юнги в удивлённом состоянии.  Юнги хочет наорать на него, развернуться и уйти отсюда подальше, потому что это похоже на какое-то одолжение, мол, «я иду с тобой», ага, спасибо. Будто его кто-то вообще просил об этом. Да если бы Хосок не позвонил в такой неподходящий момент, то они вряд ли бы вообще продолжили общаться.  Но Хосоку понравилась песня?  Песня, которой Юнги никогда ни с кем не делился, даже с Намджуном, потому что она слишком интимная. Он никогда не делился, потому что просто получал удовольствие от процесса написания музыки, и никогда не думал, что кто-то действительно оценит её. Он никогда не делился, потому что, когда он попытался выступить на сцене, показать своё творчество миру, у него ничего не получилось. Из-за Хосока.  Из-за Хосока, которому песня понравилась так сильно, что он в считанные секунды собрался, наплевав на запланированную встречу с друзьями, и приехал в клуб на тридцать четыре минуты раньше.  Юнги недовольно рычит себе под нос и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, всё-таки следует за Хосоком, потому что ему теперь жутко интересно выяснить, о каком продвижении тот говорит.  Клуб относительно небольшой, хоть и двухэтажный, но вместить он может человек сто. Видимо, он именно для таких мероприятий, как сегодня. Юнги об этом месте ничего не слышал. Он и не был особенно прошаренным в разнообразии хип-хоп мест Сеула, потому что, как Хосок и сказал, медноволосый не решался с кем-то поделиться; либо для него этот клуб неизвестен по той причине, что он какой-то особый и закрыт для простых смертных. Юнги бы этому не удивился, зная о том, насколько Хосок богат, точнее, не он, а его отец-продюсер. Юнги только сейчас осознаёт, что практически ничего не знает о своём новом знакомом, кроме его непревзойдённых танцевальных навыков и увлечения дизайном, раз он учится на этом направлении. Это и не удивительно, что он ничего не знает, они ведь даже не друзья. Скорее, бывшие враги.  Бывшие?  Здесь всё выглядит просто и со вкусом: небольшая сцена со всем нужным оборудованием и танцпол. Пол с деревянными досками, выкрашенными в тёмный цвет. Второй этаж с десятками столиков и металлической перегородкой, чтобы никто, напившись, не упал. И, конечно же, мини-бар под вторым этажом, напротив сцены.  Людей здесь, кажется, намного больше, чем здание в принципе может в себя вместить. Кто-то в ожидании крутится на танцполе под ритмичный бит, другие уже заняли места на втором этаже, попивая алкоголь за своими столиками. Пространство окутано едким дымом, в котором можно задохнуться, но, кажется, никого это не смущает, как и самого Юнги, привыкшего к курящему Тэхёну. Света здесь практически нет, лишь приглушённая тьма, разбиваемая подсветкой со сцены и с маленьких светильников, стоящих на каждом столике второго этажа.  Тот, кто заранее предупредил охранника, что «‎сейчас зайдёт парень с недовольным лицом и огненной копной волос, впустите его» неожиданно, но довольно-таки аккуратно и нежно цепляет медноволосого за запястье и уводит за собой. Юнги хотел начать вырываться, но, увидев со спины знакомую белую одежду, успокаивается и позволяет вести себя. Успокаивается? Вдвоём они пробираются сквозь пьяную и шумную толпу, и Юнги старается держаться к Хосоку ближе, потому что он здесь не первый раз, и с ним намного спокойнее. Парни поднимаются на второй этаж по винтовой лестнице, привлекая внимание некоторых постояльцев, по всей видимости из-за Хосока, и подходят к одному из центральных столиков с табличкой «забронировано».  Чон мягко опускается в удобное кресло с серой обивкой. — Ты хочешь пиво или что-то покрепче? — Юнги мысленно считает деньги, которых у него нет, и отрицательно мотает головой. — Я угощаю, — уточняет старший. — Мне не нужны подачки, — примерно такой реакции Хосок и ожидал, поэтому с улыбкой показывает два пальца официанту, прося принести выпивку себе и своему спутнику. — Это не подачки, считай это моим вложением в тебя. Когда у нас всё получится, сможешь отплатить мне в двойном размере, — говорит это так легко и просто, будто уверен в осуществимости задуманного, как и в том, что Земля круглая, а рыбы живут в воде.  — Какое вложение? Какое продюсирование? Ты поехавший, что ли? — Юнги истерично усмехается, потому что вообще не понимает, что происходит. Что за резкая смена их вражеских настроений на отношения артиста и продюсера? Что может изменить обычный поход в клуб и просмотр чужих выступлений? Юнги на это не подписывался и сомневается, что ему понравится исход.  С другой стороны, что он потеряет, если проведёт вечер здесь, в месте, где собрались люди, любящие музыку так же сильно, как и он сам, за одной бутылочкой пива в компании Хосока, а не спятившего отца? Хотя Хосок тоже кажется спятившим, раз заговорил о  продюсировании. У них ведь ничего нет, всего лишь несколько десятков написанных Мином песен, отсутствие опыта выступлений и отсутствие студии.  Да, Хосок определённо спятил. — Ты делаешь хорошую музыку, я бы хотел начать её продвигать, но, если ты будешь так сильно сопротивляться, то у нас это будет получаться труднее, — объясняет Хосок, но Юнги на это ничего не отвечает. Во-первых, ему безумно приятно, что его работы оценили, но признаваться он в этом, конечно, не будет. Во-вторых, это всё ещё звучит неубедительно, нельзя просто так взять и стать артистом. Хосок, кажется, мысли его читает, потому что начинает рассказывать о плане действий: — Для начала ты пришлёшь мне остальные свои песни. Я уверен, у тебя их много. Мы их запишем в студии и начнём распространять. У меня много полезных знакомств в индустрии музыки, у нас всё получится. Я буду помогать и поддерживать, — Хосок закуривает, пододвигая ближе к себе стеклянную пепельницу. У Хосока папа продюсер, значит, знакомства действительно могут быть, причём, весьма значимые. Что, если довериться и попробовать? Что Юнги с этого потеряет? Лишь свою «гордость», которая не позволяет ему принять Чона, и тем более помощь от него. Но сейчас на кону стоит слишком много — музыка. Юнги, чувствующий покрасневшие от духоты щеки, стягивает с себя слишком тёплую для этого места толстовку. Он немного неуклюже застревает в узком горлышке одежды, поэтому, сняв и повесив толстовку на спинку кресла, хаотично мотает головой, чтобы уложить огненные волосы в обратное состояние. Он запускает в них пальцы, поправляя чёлку, и встречается с изучающим взглядом Чона.  — Что-то не так? — Юнги непонимающе смотрит в ответ, потому что этот взгляд слишком пристальный и прожигающий насквозь. Он поправляет свою футболку, будто проблема в ней, и опускает взгляд на надпись «fuck you». — А, дело в этом? — он пальцем тычет себе в грудь.  Хосок неуверенно кивает несколько раз и отводит взгляд, мол, да, дело именно в этом. Дело в дурацкой надписи, на которую он бы и не посмотрел, если бы Юнги не сказал, а совсем не в притягательно-огненных волосах и абсолютно точно не в его вечно хмуром, но чертовски прекрасном лице.  Официант приносит два бокала с пивом, пенка которого влажностью оседает по краям, ставя один к Хосоку, второй к Юнги, слегка кланяется Чону, как почётному гостю, и, получив слова благодарности, тут же уходит.  — Давай мы поговорим о продвижении чуть позже. Сейчас взбодрись перед выступлением, — снова говорит так спокойно и невесомо, будто выступление — обыденная вещь. Хосок молча тушит сигарету и делает первый глоток долгожданного напитка, с невозмутимым видом разглядывая подготавливаемую к началу шоу сцену. — Что? Перед каким выступлением? — Юнги от этой новости вскипает сильнее прежнего. Ему труда не составило понять, о каком выступлении идёт речь, но он просто взбешён до предела от мысли, что Хосок всё решил и сделал за него. Кто ему это позволил? Что, если бы Юнги не согласился пойти в клуб или согласился, но в компании своих друзей? — Я не буду выступать, — Юнги показательно отодвигает от себя пиво и скрещивает руки на груди. Хосок хочет что-то ответить, но его перебивает подошедший к их столику молодой парень со светлыми волосами европейской внешности. На нём обтягивающие чёрные джинсы и фиолетовая шёлковая рубашка с расстёгнутыми пуговицами, что делает его подтянутую грудь видимой всем окружающим.  — Не знал, что ты вернулся, — парень выглядит удивлённым и растерянным, он явно не ожидал этой встречи. Но за долю секунды он меняется в лице, становясь увереннее. Он кокетливо улыбается шатену, поправляя светлые пряди волос. Блондин на несколько секунд обращает своё внимание на Юнги, одаривая его оценивающим и слегка высокомерным взглядом. Мин в свою очередь смотрит на него с ноткой презрения, потому что людей в принципе не любит, а таких, как этот — тем более. Что-то в нём было неприятное и отталкивающее. Наверное, любой другой человек бы не заметил на лице Хосока никаких изменений, но Юнги, видевший всё его прежнее спокойствие и непоколебимость, даже в тех ситуациях, через которые Мин заставил его пройти, сейчас читает его эмоции, как открытую книгу. Хосок смотрит на подошедшего парня с каким-то раздражением, это видно по сузившимися глазам и хмурому лбу. — Привет, Дэни, — безразлично отвечает Хосок и сразу же возвращает своё внимание Юнги, будто они здесь только вдвоём, и присутствие постороннего ему абсолютно не интересно. — Юнги, ты определился с песней? — смотрит на наручные часы, — времени осталось не так много, — около пяти минут.  — О, так ты артиста с собой привёл! — наигранная радость и удивление в голосе. — А я подумал, что очередную шлюху для развлечений, — Дэни оборачивается к медноволосому и дарит ему самую ядовитую улыбку.  Юнги моментально вскакивает с места. Кресло с мерзким скрипом отъезжает в сторону, а стол слегка пошатывается, заставляя расплескаться налитое до краёв пиво. Будучи трезвым, свою агрессию сдерживать легче, но это не касается вот таких ситуаций, как сейчас. Прямых оскорблений в свою сторону Юнги терпеть никогда не станет. — Юнги! — Хосок впервые позволяет себе прикрикнуть на него. Этот крик не злой, скорее, громкий и привлекающий внимание в шумном помещении. Мин зачем-то его слушается, застывая на месте, и отказывается от возможности дать по морде одному неприятному ублюдку, который стоит с довольным видом, наивно полагая, что его пытаются защитить. — Сядь, пожалуйста, я разберусь, — Чон говорит спокойнее, мягко хлопая длинными ресницами и взглядом усмиряя бурю эмоций Мина. Этот лаской пропитанный взгляд не уходит от внимания блондина. Он недовольно щурится, не понимая, что сейчас происходит. Неужели бывший возлюбленный нашёл ему замену? Чон, убедившись, что к нему прислушались, и никакой драки сейчас не последует, поворачивает голову к Дэни, натянуто улыбается и неожиданно хватает его за край рубашки. Он скручивает и наматывает шёлковую ткань на свою руку, и, притягивая к себе, шепчет в самые губы: — Мне сказать или, быть может, показать, где находятся шлюхи? — в ответ хмурый и испуганный взгляд. Парень отрицательно мотает головой. — Вот и славно. Думаю, ты и сам знаешь. А это, — он головой кивает в сторону Юнги, — один мой очень хороший и талантливый друг. Надеюсь, мы с тобой друг друга поняли, — и выпускает из рук Дэни, который злобно ухмыляется себе под нос.  Эту встречу и медную копну волос никогда не забудет.  Бросив на Юнги взгляд, полный ярости и презрения, Дэни уходит с высоко поднятой головой и с зияющей дырой в сердце.  Хосок устало потирает лоб, губами прикладывается к бокалу пива и опустошает его за несколько глотков. Какая неприятная встреча. Хосок знал, что Дэни частый обыватель этого места, но чтобы настолько повезло. Но не может не радовать тот факт, что Дэни так быстро отступил, иначе наговорил бы или натворил много лишнего. Хосок надеется, что это хороший знак, а не затишье перед очередной бурей.  — Об этих определённых личностях ты говорил? — Юнги больше не злится, судя по отсутствию недовольного ворчания.  Он не злится, он просто в шоке пребывает и не знает, как реагировать. Во-первых, потому что никогда не видел злого Хосока, а возможность проявить себя Юнги давал ему не раз. Почему же он никогда не срывался на нём, не хватал за одежду и не прожигал взглядом? Во-вторых, ситуация в принципе выглядит странно. Это какой-то чонов бывший и озлобленный на весь мир парень? Судя по его похотливому взгляду и острой реакции в сторону Мина, так оно и есть.  — Да, именно об этих. — Больше не нужно за меня заступаться. Я не маленький ребёнок и не твой возлюбленный, — Юнги всё-таки позволяет себе проявить недовольство. — Заступаются только за детей и возлюбленных? — Хосок вопросительно вскидывает одну бровь.  Разве Тэхён не заступался за Намджуна в начале сентября? Сам Юнги заступался за своих друзей и не раз. Дело ведь отнюдь не в ролях возлюбленных. Дело в заботе и привязанности, бескрайней нежности и привязанности.  Дело в любви.  — Я пригласил тебя сюда, поэтому чувствую ответственность, — объясняет Хосок. Юнги хочет продолжить возмущаться, но его перебивают громкие возгласы со стороны танцпола. Толпа оживает, кричит и хлопает, приветствуя ведущего. Внимание каждого, в том числе и Юнги с Хосоком, приковано теперь к сцене. Мужчина с длинными по плечи пепельными волосами уверенно ходит по сцене и раскачивает толпу фразочками в стиле: «‎Готовы к взрыву?», «‎давайте зажжём это место!» и прочее, пока зрители аплодируют и кричат. Юнги оглядывается по сторонам, всматриваясь в лица и эмоции людей. Кажется, что настоящих ценителей здесь не очень много, кто-то зевает и общается с другом, потому что пришёл сюда чисто отдохнуть, кто-то попивает вино, безразлично разглядывая толпу. Сама толпа же то и дело кричит на любое сказанное ведущим словом. Смогут ли эти люди оценить новичка, проникнуться словами, написанными сердцем? И почему Хосок сказал, что здесь можно найти полезные знакомства, если они у него и так есть? Мин начинает паниковать. Он вытирает со лба капли пота, тяжело вздыхает и всё-таки делает несколько глотков уже ставшего тёплым пива, пока ведущий приглашает на сцену первого выступающего — Хан Джисона.  Хосок обеспокоенно трёт подбородок, наблюдая за чужими переживаниями, пока со сцены уже слышен качественный рэп. Шатен мог бы сказать сейчас Юнги, что, если тот не хочет выступать, то ничего страшного, он и во второй, и в третий раз сможет его пропихнуть куда угодно, но пройдёт ли это волнение спустя день, неделю, месяц? Юнги уже сейчас нужно научиться выступать без страха — в этом главная цель посещения этого места. Иногда к некоторым событиям невозможно быть готовым, нужно просто резко вырвать страх, как молочный зуб, привязав ниткой к двери.  — Выступи с той песней, что ты мне прислал. Я уже отправил её организаторам, у них есть бит, тебе нужно зачитать, — говорит это, потому что знает, что буквально через пару десятков секунд, когда толпа начала аплодировать закончившему выступать Хану, на сцену пригласят Юнги.   Мин приоткрывает рот, но не успевает ничего сказать, когда слышит звонкий голос ведущего. — Приглашаем на сцену следующего участника — М-и-и-н Юнги-и-и-и, — пепельноволосый растягивает каждую букву его имени, а толпа вновь взрывается порцией рукоплесканий и криков.  Юнги же просто сейчас взорвётся от страха и волнения. Он застывает на месте и боится пошевелиться. Он ведь совсем, стопроцентно, абсолютно не готов сейчас выступать. Нет, он не сможет. Он опозорится. Без должной подготовки в несколько недель не справится. Да и песню написал не так давно, она сырая и глупая, зачем вообще дал послушать её этому придурку?  Чёртов алкоголь, как всегда, приводит к непоправимым последствиям.  — Юнги, посмотри на меня, — Хосок привстаёт с места, протягиваясь через стол, и аккуратно берёт рэпера за подбородок, заставляя бегающие от волнения глаза посмотреть в свои. — Я верю в тебя, ты справишься. Твоя песня — невероятная, как и ты сам, — это музыка так громко стучит, или чьё-то сердце? — Юнги, ты невероятный, — чоновы глаза горят восхищением, крича, что это правда. Хосок дарит ему самую тёплую улыбку, не дав ни секунды больше, разворачивает Мина к лестнице и подталкивает в спину.  Прилив адреналина или чужая поддержка всему виной, но Юнги продолжает идти после того, как Хосок отрывает руку от его спины. Он спускается по лестнице, проталкивается сквозь толпу, затылком ловит на себе любопытные взгляды, проходит через кулисы, чтобы оказаться на сцене.  Сначала ему кажется, что это невероятно страшно, что все смотрят только на него (так и есть), но, покрепче вцепившись в переданный от ведущего микрофон и услышав первые ноты собственноручно написанной песни, по телу разливается тепло.  С каждой зачитанной строчкой, с каждой вибрацией трясущейся от прыгающей толпы сцены, с каждым восторженным выкриком из зала, тепло разливается всё глубже, проникая в каждую частичку тела, и вот уже всё внутри просто пылает. 

думал, что всё изменится, когда мне будет двадцать

думал, что всё изменится, когда выпущусь из школы

Пылает от прилива адреналина от выступления на настоящей сцене с настоящими зрителями. Пылает от счастья, что удалось показать миру своё творчество, и, самое главное, людям нравится. Юнги начинает двигаться увереннее, под бит жестикулируя руками и с эмоциями проговаривая каждое слово своего текста. Он сильнее впивается в микрофон, громче и быстрее зачитывая последние строчки песни. 

я дышу

но кажется, что моё сердце сломлено

Юнги поднимает счастливый взгляд на второй этаж, встречаясь с блеском голубых глаз. Хосок сияет от гордости, радости и от улыбки, которая на мгновение расцвела на вечно хмуром лице и была обращена только ему одному. Эта улыбка стоила того, чтобы терпеть все негативные выпады в свою сторону. Стоила того, чтобы лежать на сырой и холодной траве в брендовой одежде. Стоила того, чтобы бросить все свои дела и примчаться в этот клуб. Когда выступление заканчивается, Юнги машет руками толпе, прощаясь с ней, низко кланяется под бурные аплодисменты и убегает со сцены. Он хочет подняться на второй этаж, но замечает в дверях Хосока, что зовёт его выйти на улицу. Так даже лучше, потому что охладиться сейчас, как нельзя кстати.  Юнги выбегает на свежий воздух, жадно его вдыхает и прикрывает глаза от усталости и удовольствия. Ему хочется закричать от счастья и выброса адреналина в кровь, но, наверное, не стоит этого делать после полуночи. Он даёт себе мгновение, чтобы отдышаться, чтобы ещё чуть-чуть насладиться ночной прохладой, и открывает глаза, видя перед собой покорно ждущего Хосока.  Эмоции берут верх над разумом, и Юнги, преодолев расстояние в два шага, отделяющее двух людей друг от друга, прыгает к Хосоку, обвивая его шею руками. Юнги ничего не говорит, но, кажется, это и не нужно, потому что объятия немного влажные, крепкие и искренние говорят сами за себя.  Хосок несколько секунд пребывает в шоке, потому что абсолютно не ожидал, что Юнги сможет снять с себя хотя бы ненадолго угрюмую маску и показать искренние чувства. Но, осознав, что это всё взаправду, что находится сейчас в руках того самого парня с медными волосами, что буквально полмесяца назад лез с кулаками и обвинял во всех своих грехах, он высвобождается из чужого заключения и сам крепко обвивает Юнги обеими руками. Крепко настолько, насколько позволяют силы.  — Спасибо, — Юнги, будучи закованным в кольцо объятий, поднимает голову к шатену и благодарно всматривается в него с горящими огоньками в глазах. Благодарность за то, что вытерпел все недовольства и колкости, привёл сюда и позволил испытать прежде неведомое чувство эйфории от выступления на сцене. Никакой ненависти, злости, презрения. Лишь всепоглощающая нежность и приятная усталость.  Хосок не улыбается, лишь внимательно рассматривает красоту, оказавшуюся перед ним. Пухлый и мягкий носик, кончика которого хочется аккуратно коснуться пальцем, фарфоровая кожа и нежно-розовые губы, лёгкая улыбка и яркие, до самых костей пронизывающие, серебряные глаза.  Юнги очень красивый.  Мин от пристального взгляда, блуждающего по его глазам, скулам и губам приходит в себя, нервно сглатывает, осознавая неловкость сложившейся ситуации, и резко отстраняется. За долю секунды прежде безмятежный и счастливый вид сменяется на привычно-недовольный.  — Юнги, ты невероятный, — Хосок не может сдержать улыбку от такого поведения, потому что этот рэпер постоянно хмурится и каждый раз отталкивает от себя. Даже если ничего не предвещает беды, даже если он сейчас очень доволен сложившимся исходом событий, то всё равно не упустит возможность состроить кислую мину и проворчать что-то невнятное себе под нос.  Но когда же Юнги поймёт, что этим — абсолютно всем — только сильнее влюбляет в себя?