Ночной гость

Бледные пальцы впивались в керамическую поверхность раковины. Ледяная и мокрая. Он сложил руки и набрал полные ладони холодной воды, ополаскивая лицо снова и снова, надеясь, что это поможет ему прийти в себя, проснуться от этого бесконечного и отвратительного сна, в котором он позволяет себе слишком много. Как мог он коснуться ее губ, как мог пересечь черту так грубо и бездумно, как мог нарушить священные отношения «учитель-ученик»? От самого себя тошнило, и это чувство не проходило уже которую неделю. Айзава перестал приходить на ее балкон. Боялся посмотреть в эти серо-черные, бесконечно глубокие глаза. Боялся, что она отвергнет. Боялся, что она ответит взаимностью. Боялся будущего, своего собственного или их общего. Боялся каждой новой секунды. Он посмотрел на себя в зеркало, покрытое разводами. Куда он ей? Старый, уставший, обросший трехдневный щетиной. И как он не разодрал ей лицо этими грубыми волосами? — Я обезумел, это зашло слишком далеко, слишком затянулось, слишком… Лязг стекла и брызги воды во все стороны. Кровь с подрагивающих пальцев стекала в переполненную раковину. Отражение стало безобразным и изломанным. Впрочем, как и он сам.

***

— Не слишком ли много, Шота? — громко прокричал именинник прямо в ухо, и черноволосый недовольно поморщился, через силу вливая в себя очередной стакан виски. — Уже и разбавлять перестал? — Заткнись, Ямада, — буркнул через плечо, — ты же платишь, с чего бы мне пить мало? — Даже для тебя целая бутылка — это много, — указал на пустой сосуд, на который опирался Айзава, и нервно усмехнулся, стараясь скрыть волнение. — Что, есть повод напиться? — Не твое дело, — ответил, пожалуй, слишком резко, из-за чего Ямада завелся еще больше. — Тебя что, отвергли? — блондин хищно улыбнулся, и от выражения его лица собеседнику стало тошно. Или от опрометчиво влитого в себя пойла. — Я же сказал — не твое дело, — он прикрыл устало глаза, чувствуя, как их щиплет не то из-за собственного перегара, не то из-за разрывающих грудину чувств, от которых удавиться хотелось. — Ну же, кто она? Симпатичная хоть? Стоит твоих переживаний? — Она… Черт, я просто позволил себе лишнего и боюсь нести за это ответственность, — очередной глоток, и тошнота вновь подступила к горлу. — Я сбежал, как настоящий трус. Боюсь ей в глаза смотреть. — Ха, всего-то? — Ямада лучезарно улыбнулся, похлопав друга по плечу. — Самое время пойти к ней. Ты же так и планировал, верно? Айзава запустил руки в карманы и замер, нащупав маленькую картонную коробочку. Маленькую картонную коробочку, за которой он зашел в аптеку перед тем, как пойти в бар. Чертовски проницательный Ямада. — Мне нужно в туалет, — поднялся, пошатываясь, и быстро скрылся за дверью в другом конце бара. Тошнота была нестерпимой. Он искренне не понимал — это последствие большого количества алкоголя или той отвратительной мерзости, которую он чувствовал по отношению к самому себе. Как ему вообще в голову пришла идея купить эти чертовы презервативы и пойти с ними на ее балкон? Он достал коробочку из кармана и занес руку над мусоркой. Выбросить и больше никогда об этом не думать. — Черт, черт, черт! Да что с тобой, Айзава?! — он вернул коробочку в карман и склонился над унитазом. Рвота вперемешку со слезами. Он впился ногтями в голову, стягивая волосы и почти их вырывая, содрогаясь всем телом над грязным унитазом и заглушая всхлипы. Так вот, как чувствует себя Асуи, да, Шота? Спустя полчаса он вернулся к имениннику, извинился за ранний уход и вышел на улицу. Холод пронзил его тело, пробирая до самых костей. Середина осени выдалась непривычно холодной. Он пообещал себе не идти к общежитию, а смотреть под ноги и беспорядочно петлять улицы. Неважно, куда он придет. Главное, чтобы не к ней. Он бродил по городу пару часов, игнорируя всеми силами ледяной колючий ветер, зарываясь в ленту на шее все глубже и глубже, надеясь, что он дойдет до какого-нибудь обрыва, не заметит его и сделает шаг навстречу смерти. Лишь бы больше не чувствовать того, что изнутри его так отчаянно разрывает. Борясь со сковывающим каждый мускул холодом, он поднял глаза. И застыл на месте. Он стоял прямо напротив общежития Юэй.

***

Асуи свернулась клубком на постели, прижавшись к стене. Она думала, что с каждым днем станет забывать о том, что случилось в лифте, но воспоминания наоборот становились все ярче и ярче. Видеть Айзаву на занятиях было невыносимо, но она боролась с внутренним голосом, который кричал так, что разрывались изнутри перепонки. Она стойко держалась, повторяя за учителем — нужно только делать вид, что ничего не произошло. Ни ночных визитов на балкон, ни задания в небоскребе, ни чертового поцелуя в лифте. Ни-че-го. Она понимала, почему Айзава стал ее игнорировать и перестал приходить. Их игра зашла чересчур далеко, и с этим нужно было что-то делать. Очевидно, этот поцелуй — тупик, после которого ничего больше быть не может. Никакой обиды, никакой боли и никакой любви. Все это она похоронила глубоко внутри, стараясь всеми силами игнорировать внутренний крик, который заглушал все остальное. Только смирение. Она лежала молча. Сил на слезы с каждым днем было все меньше, и в этот день их не осталось совсем. Она прикрыла глаза в надежде провалиться в сон, который вот-вот придет, он уже совсем близко, только бы дотронуться кончиками дрожащих от слабости пальцев. Шаги. Тихие, почти неслышные, но она была уверена — шаги там, на балконе, точно-точно. Она продолжила лежать с закрытыми глазами. Не откроет ни за что на свете, не посмотрит, даже если это он пришел спустя несколько бесконечных недель. Шаги все громче и ближе, и игнорировать их с каждым мгновением становилось все сложнее. Невыносимо. Тишина свинцом повисла в воздухе. Даже дышать стало тяжелее. Но через несколько секунд Асуи поняла, что дышать не может из-за запаха. Терпкий, горький запах спиртного заполнил комнату. Она распахнула глаза, замерев в испуге. Сердце пропустило несколько ударов и вновь забилось в нездоровом темпе. Он был в нескольких сантиметрах от ее лица. Черные волосы щекотали девичьи щеки. Совсем близко — нависает над ней, глаза к глазам, будто прикоснутся вот-вот склерами, а щетина готовится царапать бледную кожу. Молча смотрят друг на друга не то несколько секунд, не то долгие минуты. Зажимает между пальцами ее простынь, представляя, что это делает она. Содрогается от собственных мыслей. Уйти прочь, пока не стало слишком поздно, просто взять и уйти, ничего не говоря и не делая. Только бы ничего себе не позволить. — Я хочу сделать что-то ужасное, отвратительное, — первый смог подать голос, шепча почти в самые губы. — Что-то, что ты мне никогда не простишь, что я сам себе никогда не прощу. Пожалуйста, Тсую, не дай мне этого сделать. Скажи мне уйти, пока не стало слишком поздно. Даже при свете лишь одного уличного фонаря Айзава видел, как ее щеки покрылись густым румянцем. Все ведь понимает. Даже если бы он молчал, все равно бы все поняла. — Это не ужасно, Айзава-сенсей, это не отвратительно. Вы можете сделать все, что захотите. Я разрешаю Вам, — эти слова дались ей тяжело, но назад пути не было. Она знала, чего он желает, и была готова. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — он быстро замотал головой из стороны в сторону, боясь вновь посмотреть в ее глаза, — за этим последует огромная ответственность, которую никто из нас не сможет вынести. — Но мы сможем, если будем нести эту ответственность вместе. Пообещайте, что теперь все будет вместе, и я никогда не попрошу Вас уйти, — губы дрожали, словно она умоляла злодея ее не убивать, словно говорила последние в своей жизни слова, словно после этого не последует ничего, никакого будущего — лишь кромешная тьма. — Черт, — уткнулся в ее ключицу, вдыхая полной грудью уже знакомый запах, — ты ничего не понимаешь. — Я не маленькая, я знаю, о чем Вы говорите, знаю, к чему это приведет, знаю, что Вы разрываетесь изнутри, и я разрываюсь тоже! Разрываюсь уже не первый месяц, сенсей, и с этим пора уже что-то делать. Разве это не то, что беспокоит и Вас? Ей так странно было видеть его таким — слабым, почти беспомощным и чересчур открытым. От былых холода, черствости и спокойствия не осталось и следа. Асуи была уверена — он ненавидит себя также, как и она себя ненавидит. Он изгрызает себя, прокручивая в голове одно и тоже день за днем. Он выглядит совершенно не таким, каким является. Они оба играют в этот дешевый театр, сами себя обманывая. — Тсую… Тишина, и только ветер за окном завывает почти убаюкивающе. — Обещаю, со мной Вы больше никогда не будете одиноки. Айзава отвернулся, садясь на краешек постели. Она попала в яблочко, прощупав сквозь ребра мишень. Одиночество — то, что разъедало учителя изнутри, и Асуи прекрасно это знала. И смогла на этом сыграть. Она поднялась с постели, садясь между коленей Айзавы и снизу вверх на него смотря. Улыбалась самыми кончиками губ, и от этой улыбки почему-то на душе мужчины стало спокойно-спокойно. Он прикрыл глаза, и пульсирующая на его шее вена стихла. — Вот так, сенсей, Вы молодец, — она запустила крупные пальцы в черные локоны, играясь с ними почти по-детски, и с каждым новым движением улыбка становилась все шире и шире. — Вот так… Он перехватил ее руку и прижался к ней щетинистой щекой, медленно выдохнув. Внутри Асуи — пожар, сжигающий все на своем пути. Улыбка и спокойствие были напускными, и она поняла, что достигла в этом совершенства, ведь на этот раз даже учитель ее не раскусил. Каждый его вдох, каждое его прикосновение отпечатывались в сердце болезненным уколом. Она сгорала-сгорала-сгорала. Она прекрасно понимала, что он пришел не ради ее рук и поглаживаний. Справилась с дрожью в пальцах и легонько отняла ладони от мужского лица, опуская их к шее. На Айзаве — черная жилетка, белая рубашка и классические брюки. Пришел с какого-то праздника, догадалась ученица. Там и напился, там и решил, что не может больше. И пусть это последствия алкоголя — она готова принести себя в жертву, лишь бы он не погас от разрушающего одиночества. Она стала медленно расстегивать его жилетку, игнорируя неуверенные уговоры остановиться, которые он произносил лишь из приличия. Пуговица за пуговицей, и чем дальше она заходила, тем сильнее тряслись ее руки. — Тсую, перестань. Я вижу, что ты не хочешь, — шептал на ухо, опустившись, чтобы поцеловать ее в темно-зеленую макушку. — Хочу, просто немного волнуюсь, для меня это все в новинку, — игнорировать-игнорировать-игнорировать раздирающие изнутри страх и презрение к самой себе. Отвратительная, грязная трусиха. Знала, что это слишком даже для нее. Но язык не поворачивался сказать ему «нет». Этот ее до безобразия длинный язык. На ее ладони упали несколько капель. Она была уверена, что это ее слезы, точно ее. Но щеки — сухие, и только румянец ни на секунду их не покидал. А его глаза — мокрые и до стенокардичной боли в груди печальные. — Айзава-сенсей, — стянула ласково рубашку, расстегнула ремень, пуговицу и ширинку штанов, — не надо, — поднялась с затекших колен и стерла влажные слезы с его щек. — Все в порядке, все правильно, все так, как должно быть. Я обещаю, Вам станет легче, и мы ни о чем не будем жалеть. Она запустила руки под длинную домашнюю футболку, почти достающую до колен, и стянула белье, а за ним и саму футболку. Посмотреть в его черные глаза в этот момент было особенно страшно и стыдно. Айзава поднял взгляд и замер. Несомненно прекрасное тело было сплошь покрыто багровыми укусами. Плечи, локти, бедра, колени — везде, где доставала — кусала уже много месяцев. Где-то виднелись грубые светлые шрамы. Прям как у него под глазом, но если его шрам — последствие битвы со злодеем, то ее — битвы с самой собой. — Ты не сможешь играть бесконечно, — не мог отвести глаз от незапятнанных болью изгибов уже повзрослевшей девочки, — я же вижу, что за театр ты развела. Ты ничерта не хочешь, Тсую, ты считаешь это ужасным, как и я. — И также, как и Вы, ничего с собой не могу поделать, — пару шагов вперед, и заставила Айзаву прижаться спиной к остывшей постели, стягивая с него остатки одежды. — Подожди, — прошептал в самую мочку, тут же покрывая ее теплым поцелуем. Он потянулся к откинутым в сторону брюкам и вытащил из них купленную в аптеке коробочку. Асуи кивнула, и губы ее дрогнули в нервной улыбке. Значит, он точно за этим пришел. И пусть, лишь бы ему стало лучше. Хоть немного лучше. Плевать, что будет с ней. Айзава подхватил ее, заставляя поменяться местами, вжимаясь в холодную кожу своим телом. — Назад пути уже не будет, — поднялся на локтях, впервые за вечер целуя в губы. Прикрыл в удовольствии глаза, ведь этот вкус успел за несколько мгновений стать любимым. — Назад пути не было уже с того момента, как Вы впервые пришли на мой балкон. Тело Асуи было холодным, как и подобает настоящему земноводному. Тело Айзавы было горячим от литра алкоголя и безумного желания. Он боялся обжечь ее. Он боялся обидеть ее. Он боялся разочаровать ее. Он боялся сделать ей больно. Протяжный хриплый стон, который слишком тяжело сдержать. Кинжальная боль внизу девичьего живота и ее еле слышное «тише, сенсей, иначе нас услышат, пожалуйста, тише». Мужские слезы вперемешку с потом. Дыхание сбилось в первую же секунду, и Асуи чувствовала, как тело ее наполняется незнакомым теплом. И почему-то чувство, что все это до омерзения неправильно, исчезло. Он со всей нежностью, на какую только был способен, беспорядочно целовал везде, до куда в состоянии дотянуться, — губы, щеки, лоб, глаза, виски, шея, ключицы — целовать бы вечно, никогда не забывать ее запаха и вкуса. Вбивал собственное тело в чужое, но сроднившееся за несколько долгих месяцев глупых игр, когда никто не мог сказать заветное «люблю-хочу», теряя призрачные моменты, что прокручивать в голове снова и снова уже надоело. Жар сначала по всему телу, затем медленно концентрировался между ног, пока не заставил впиться губами в нежную женскую шею и простонать, всеми силами стараясь себя заглушить. До невозможности приятно. До невозможности оторваться от ее тела приятно. До невозможности заставить себя не приходить на ее балкон приятно. До невозможности сдержать стоны приятно. До невозможности разлюбить приятно. Айзава отстранился от девушки, опускаясь рядом и отворачиваясь. Он шумно выдохнул, протерев глаза, натянул на себя белье, а потом укутался в одеяло и прижался к стене. — Если хочешь, я уйду. Уйду и больше никогда не буду появляться на твоем балконе, — эти слова дались ему тяжело, но он обязан был их произнести. — Нет, я не позволю Вам так со мной поступить, — сказала так строго, словно голос принадлежал вовсе не ей. Айзава удивленно повернулся, не узнавая в непривычно холодном взгляде знакомой до невозможности ученицы. — Я и не думал об этом, Тсую. Если ты не хочешь меня видеть, я… — Я хочу Вас видеть. Всегда. Перебила, не желая слышать больше ни слова. Она поднялась с постели, подошла к балкону и открыла дверь. Холод осени заполнил комнату.