о ведьмах, инквизиции и халцедоновых четках

***

Париж, конец XV в.

До вечерней мессы оставалось не более получаса. Парижане еще не начали собираться, и в храме было пустовато, но хористы уже распевались: Готье нравился этот момент дня больше прочих. Его прельщала возможность послушать песнопения в прохладной зале, еще не наполненной чужим дыханием, вонью немытых тел, шарканьем ног и детским плачем. Толпа портила звучание: менялась акустика, а шепотки молодежи, шорох одежды и шагов горожан мешали наслаждаться пением хористов. Готье медленно вышел из-за колонны, его каблуки негромко стукнули о холодный гранит. Звук этот, чистый, как солнечный зайчик, отразился от стен и влился в общее полотно прекрасной музыки, наполнявшей храм. Еще один звук — это щелкнули халцедоновые четки в руках священника. Он вздрогнул отчего-то, хотя в его четках не было ничего необычного. От холода, должно быть — в храме всегда было холодно, даже в самый жаркий день. Мороз врастал в стены, словно плесень, цеплялся за подол одежд Готье, нырял в рукава. Его пальцы вечно мерзли, горло болело — от проповедей и сырости, подвальной, мертвенной. За его спиной с протяжным скрипом отворилась дверь, и Готье узнал вошедшего по шагам. Не оборачиваясь, он сделал знак рукой, чтобы секретарь не шумел и не сбивал церковный хор своим топотом. Он подошел к нарушителю спокойствия сам, медленно, почти не стуча каблуками. — Преподобный Отец, я бы не стал тревожить вас по пустякам, — забормотал Жером, — святая правда, клянусь Господом. — Не клянись попусту, — закатил глаза Готье. — Что стряслось? — На допрос привели мальчишку с площади, обвиняют в колдовстве. Господин Робер послал за вами, Преподобный. Священник вздохнул. Жером не раздражал его, нет: секретарь боялся собственной тени, заглядывал Готье и Роберу в рот, ловил каждое их слово, чтобы записать ход допроса как можно подробнее. Волосы у него неряшливо торчали во все стороны пучками темно-русой соломы, борода отчего-то уходила в выцветшую рыжину. Он был глуповат и труслив, но зато его жена пекла лучшие в городе лепешки с маком — за это Жерому прощались все его недостатки. Готье, придерживая полы одежд свободной рукой, прошел к двери, и Жером метнулся за ним вспугнутой мышью. В подвалах было, как обычно, сыро. Густо чадили факелы. Холод шел из земли, и это был холод другого порядка. Тот, от которого священник страдал в храме, шел от небес, от стрельчатых арок и узорчатых сводов. Этот… этот вызывал брезгливость, желание умыться, залить промерзшие внутренности горячим вином и никогда не спускаться в это подземелье снова. Инквизитор был уже на месте. Робер по праву считался красавцем среди своей братии. Усы у него были черные, смоляные, а в острых скулах угадывалась испанская кровь. Он был немолод, но крепок, его высокий лоб рассекал белесый шрам, тоже, впрочем, не портивший его. — Кто у нас сегодня, господин Инквизитор? — спросил Готье, садясь на предназначенное для него место. Жером поспешил занять свое, а затем быстро обмакнул перо в чернильницу, готовый записывать каждое слово, прозвучавшее на допросе. Робер кликнул стражу, и те привели обвиняемого. Юноша был в кандалах и ночном платье, босой. — Попрошайка, — ответил Робер на вопрос священника. — Обвиняется в колдовстве. — Я — менестрель! — запротестовал мальчишка. — Меня зовут Этьен из Ренна, девятнадцати лет от роду, и я не колдун. Это все — ошибка и клевета. — Колдун ты или нет, решит Святой Суд Инквизиции, Этьен из Ренна, — оборвал его Робер. Юноша сделал несколько шагов вперед, опустил голову, и свет от факелов брызнул на него сотней золотых искр, заплясал на длинных рыжих локонах. Немногие девушки Парижа могли похвастать такими волосами, впитавшими в себя закат, мед и пламя. Готье смотрел на эти искры, а когда попытался отвести глаза, то встретился с юношей взглядом и замер. Тонкий и по-птичьи хрупкий, он был прекрасен той порочной красотой, какую можно было встретить в лишь публичных домах. На бледном лице греховно и неотвратимо горели алые губы. Готье показалось, что у мальчишки разбито лицо — так ярко горел этот карминовый цвет, но нет, лицо было целым. — Жером, друг мой, зачитайте подробнее, в чем его обвиняют? — попросил священник, сглотнув. Робер не садился. Он стоял у дыбы, подготавливая кожаные ремни для новой пытки. Нерадивые работники, понадеявшись, что новых допросов до утра не будет, не смыли кровь с пола, и на ней несложно было поскользнуться. — Благородный господин Филберт, купец Второй Гильдии, обвиняет презренного попрошайку Этьена в колдовстве, совершенном против его сына, Реми, — прочитал Жером. — Я не попрошайка! — снова повторил Этьен. — И Реми я не околдовывал! Это он меня хотел… ну… — Обвиняемый говорит, когда его спрашивают, — сурово заметил Робер, но Готье заинтересованно мотнул головой. — Постойте, господин Инквизитор, пусть он договорит. Что хотел сделать с тобой Реми, сын купца Филберта из Второй Гильдии? Помни, что священникам нельзя лгать, это грех перед Господом. — Он… — Этьен поджал губу, сжал руки в кандалах, вздохнул. — Меня позвали играть и петь на званый обед к Реми и его друзьям, а после он отвел меня в свои покои. Я выпил очень много и сначала подумал, что он ведет меня в комнату для гостей — некоторые оставались после пира на ночь — но он повалил меня на постель и стал целовать. И… трогать. А потом зашел его отец. Готье понятливо кивнул. Всё дело стало не просто прозрачным, а очевидным. Купец, застукав сына в постели с мальчишкой-менестрелем, тут же обвинил последнего в колдовстве, чтобы отвести подозрения от себя и своего отпрыска. Он переглянулся с Робером и увидел в черных глазах Инквизитора то же самое понимание. Купец, должно быть, еще и доплатил, чтобы дело рассмотрели как можно скорее, поэтому инквизиторам пришлось бесцеремонно выдернуть Готье с вечерней мессы. Вторым открытием для священника стало то, что открытого суда Этьену не видать — его не выпустят к людям, даже на казнь на Гревской площади не пустят, если Инквизитор не убедит мальчишку молчать. — Ну вот, — изменившимся голосом сказал Робер, — теперь ты добавил к списку своих грехов еще и клевету. Ты мало того, что околдовал беднягу Реми, сына купца Филберта из Второй Гильдии, так еще и хочешь опорочить его честное имя такими гнусностями! — Я не колдовал! — упрямо повторил Этьен. Голос его на последних слогах сломался. Он протянул руки к столу, кандалы на запястьях заскрежетали. — Господин Инквизитор, Преподобный Отец, отчего вы мне не верите? Я чист перед Господом, я не крал, не делал зла, не прелюбодействовал. И не колдовал — это уж точно, я и не умею, не знаю, как это. Робер глянул на священника поверх головы Этьена. — Начнем с плетей, пожалуй? Или Преподобный Отец предпочитает дыбу вперед прочих инструментов? — Оставляю выбор вашему искусству, господин Инквизитор, — отмахнулся Готье. Он сам был занят более интересными вещами: смотрел, как краски покидают лицо Этьена, как его огромные глаза, цвет которых в полумраке разобрать было сложно, наполняются слезами. — Я рассказал все, что знал, прошу, не надо, умоляю! Усмехнувшись в усы, Робер шагнул к юноше и схватил за цепь от кандалов, потянул за собой. Этьен упал. Его волосы огненным всполохом блеснули в свете факелов, он вскрикнул, свернулся на полу, выпачкав ночную рубашку в крови. — Если вы доверяетесь моему вкусу, — спокойно сказал Робер, обращаясь к Готье, — то после плетей и дыбы придет время «груши», а затем «колыбели Иуды». И если этого будет недостаточно, думаю… Этьен закричал. От ужаса, не от боли — его пока и пальцем никто не тронул. Робер протащил его к лавке, куда привязывали обвиняемых лицом вниз, для битья плетьми. Он не боролся, только кричал, как будто каждое касание Инквизитора жгло его адским пламенем. Может быть, в нем действительно жила какая-то магия? Что-то дьявольское и нечестивое, что-то греховное, что заставляло Готье думать вовсе не о Священном Суде Инквизиции. Робер тем временем разорвал запачканную в чужой крови рубаху на спине Этьена, снял с мальчишки кандалы и уложил его на лавку, связав руки конопляной веревкой. — Начнем с десяти ударов плетьми. Обычно колдуны выдерживают сто, прежде чем начинают сознаваться. Инквизитор сорвал с менестреля остатки рубашки, выбрал плеть побольше, замахнулся. — Я сознаюсь! — истерически заголосил Этьен. — Сознаюсь, молю, только не пытайте, не мучьте меня! Готье с Робером переглянулись. И ради этого его отвлекли от мессы? — В чем ты сознаешься? — спросил священник. — В том, что околдовал сына купца? В наведении порчи на бедного Реми? В сожительстве с Дьяволом? В отречении от Господа? Ответ он не слушал. Его взгляд был прикован к обнаженному телу Этьена — белому и нежному, словно лепесток. Плечи юноши покрывали мелкие светлые веснушки, мускулов на спине и ногах было немного — он мог похвастаться изяществом, но не силой. Но самым привлекательным была его задница, упругая даже на вид, призывно оттопыренная на краю лавки. Это тело было воплощением греха. Запретным плодом. Падшим ангелом. Этьен поднял голову, посмотрел на комиссию Священного Суда из-под копны своих прекрасных рыжих волос. — Если я признаюсь в колдовстве, меня сожгут? Готье не ответил. Инквизитор, не отрываясь, смотрел на распростертое перед ним молодое тело, и тоже отвечать не торопился. — А если не признаюсь — пытки, а их я не вынесу. Я просто знаю это, — произнес мальчишка негромко, словно самому себе. На несколько мгновений в пыточной воцарилась тишина: даже Жером перестал писать и замер с гусиным пером в руке. Он тоже пожирал Этьена глазами. Священник, наконец, решился. Он подозвал Робера к столу, и тот с охотой подошел, склонился поближе. — Вы думаете о том же, о чем и я? — Да, — отрывисто гаркнул Инквизитор. — Прекрасно, — Готье понизил голос. — Я отпущу нам обоим грехи, и Жерому, если его трусливая душонка захочет присоединиться. Мы же оба понимаем, что менестрель в любом случае не жилец? — Да, — односложно ответил Робер. — Тогда его страдания перед казнью пойдут на пользу его душе, — спокойно продолжал священник. — Они зачтутся как искупление его грехов, совершённых и несовершённых. — Жером, — позвал секретаря Робер. — Отложи перо, допрос окончен — он признался. — Теперь дело за малым, милый Этьен, — тем же тоном, но громче, чтобы его услышал подсудимый, начал Готье. — Ты, как я успел услышать, не хочешь на костер? — Не хочу, — всхлипнул менестрель. — Я хочу жить, хочу вернуться домой — даром мне ваш Париж не сдался. В Нормандию хочу, к семье, сестрам… — Перестань канючить! — рыкнул Робер. — Послушай, что тебе Преподобный Отец говорит, и слушай внимательно. — Мы могли бы достать тебе помилование, — продолжил Готье. Услышав это, Жером едва со стула не упал, но Робер знаком приказал ему молчать. Этьен, содрогающийся в рыданиях, ничего не заметил. — Помилование? — он шмыгнул носом, связанными руками откинул волосы с лица, вскочил с лавки. — Да. Если будешь хорошо себя вести. Если будешь нас слушаться. Готье окинул обвиняемого долгим, масляным взглядом. Полумрак пыточной не давал рассмотреть все его прелести, но священнику хватало золотых отблесков огня на волосах и мягких изгибах бедер. Этьен стоял, прикрыв наготу связанными руками, рыжей рекой стекали локоны его на плечи и грудь. Дыхание у преподобного сперло, в низу живота родилось знакомое, греховное тепло. Завтра это тело покорится пламени, и от нежной кожи останется лишь обугленная черная зола. Цветы следовало срывать в период цветения, не раньше, и не позже. — Подойди сюда, — приказал юноше Робер. — Жером, протокол окончен, — Готье встал, разминая затекшие от долгого сидения чресла, прошел вглубь пыточной. — Возвращайся домой к своей благочестивой жене или останься с нами — Господу угодно, чтобы душа этого колдуна очистилась через страдания, и мы с господином Инквизитором сделаем всё, чтобы спасти заблудшую овечку. Глазки у Жерома заблестели. Он захлопнул книгу, забыв просушить чернила, встал и прошел к двери. Колебался всего мгновение, а затем закрыл ее на засов. — Встань на коленки, милый, так будет удобнее, — Готье ободряюще улыбнулся осужденному. — Преподобный, я… — Дело в твоем колдовстве, Этьен, — вступил Робер. Он сноровисто развязывал тесемки на одежде, высвобождая член. — Твоя дьявольская сила так велика, что ты смог околдовать не только Реми, но и нас троих. И мы поможем тебе спастись — если ты хорошо постараешься. — Жером, добавь света, — Готье оперся о стол, приподнял одеяния. Его член изнывал, пачкался прозрачной смазкой. Священнику хотелось видеть больше — хотелось узнать, какого цвета у колдовского наваждения глаза. Юноша, белый, как полотно, опустился на колени перед ним, на его лице застыл ужас и отвращение. — Открой ротик пошире, не бойся. Это не больно. Когда Этьен, холодея от страха, выполнил требуемое, Готье стиснул его волосы в кулаке, а свободной рукой направил член между горячих алых губ. Он думал, что от этого с них сойдет краска, помада, которой пользовались парижские проститутки, но ошибся. Цвет губ у юноши был настоящий. Вблизи глаза оказались зеленовато-ореховые, и в них стояли слезы. Робер наблюдал за ними, стиснув свой член в крепком кулаке. — Он красив, как ангел, — вырвалось у него. — И порочен, как дьяволенок, — договорил Готье и толкнулся глубже в обжигающий и нежный рот. — Давай, малыш, постарайся как следует. Прими его глубже, полижи немного… — У нас есть что-нибудь для смазывания? — Робер заозирался, но взгляд его натыкался лишь на пыточные инструменты. Жером, не дожидаясь указаний, кинулся за баночкой с жиром, которым смазывали проржавевшие от крови грешников детали пыточных орудий. Готье, не удовлетворившись слабыми неумелыми попытками менестреля ублажить его, взял дело в свои руки: ухватился покрепче за волосы и принялся насаживать его голову на свой член быстро и сильно, толкаясь в самое горло. Юноша закашлялся, но не отталкивал его, перепуганный и тихий. Робер нагнулся к стоящему на коленях Этьену, сжал его белые, чуть округлые ягодицы. Жером поднес ему баночку, тот зачерпнул немного жира и нырнул скользкими пальцами между нежных половинок. Этьен вскрикнул, но в этот момент священник прижал его голову к себе и неожиданно кончил, когда узкое горлышко сомкнулось на его члене. — Проглоти все, малыш, да — да! Какой ты сладкий, тесный, хороший мальчик… Этьен послушно проглотил и отстранился. Его голову больше не держали, но перевести дух не получилось. Робер перехватил его за связанные руки и толкнул на стол, лицом вниз. — Ноги шире, и не упрямься. — Не надо, пожалуйста, — откашлявшись, пискнул менестрель. — Я никогда… Это убьет меня. Робер сжал ладонь у него на бедре, свободной рукой направил скользкий от смазки член между ягодиц. — Не реви. Не убьет. — Ты просто не сопротивляйся, милый, расслабь попку, — посоветовал Готье, обходя заключенного. — И помни, что без страданий нет спасения. Робер толкнулся внутрь, и Этьен закричал от пронзившей его тело боли. — Перестань сжимать свою дырку, а не то я достану «грушу» и расширю вход ей, — пригрозил инквизитор. Он прижал голову юноши к столу и несколькими мощными толчками протиснулся до конца. — Больно! Больно, перестаньте! Умоляю! Он не слушал. Вбиваясь в беспомощное тело, Робер встретился глазами с Жеромом — у того топорщились штаны, но секретарь не осмеливался попросить о собственном участии. — Ты тоже можешь. Заткни ему рот, чтобы не кричал. Хотя крики тут мало кого удивят, — он усмехнулся, разводя ягодицы менестреля в стороны и наблюдая, как покрасневшее колечко растягивается до предела на его толстом члене. Жерома не нужно было просить дважды. Он подскочил к Этьену, на ходу высвобождая член, втолкнул его в рот юноши и тут же принялся таранить его со всей силы. — Вот так, шлюха, если рот занять нечем, то мы быстро найдем ему применение. Соси, блядь, соси, я сказал! Готье поглядел на Робера с удивлением. Их секретарь производил впечатление тихого примерного семьянина, клерка, который и мухи не обидит, но стоило ему дать немного власти, и он не преминул ей воспользоваться. Жером продолжал насиловать нежный рот Этьена, схватив его обеими руками за волосы, не давая вздохнуть. Стол ходил ходуном от его напора и силы. — И не смей сопротивляться, грязная шлюха, иначе я тебе кол в задницу засуну! Соси, глубже принимай, давай, глубже! Менестрель содрогался в рыданиях, заполненный с двух сторон, бился в их руках и дергался, прижатый к столу. Последняя ночь осужденного всегда кажется ему длинной, но в этом случае она обещала быть длиннее прочих. Инквизитор кончил, и его место занял Готье. Горячее и тесное нутро юноши обхватило его, и все посторонние мысли исчезли — осталось только это: темный и сладкий первобытный грех, звериная похоть, узость и жар беспомощного тела.

***

В утро казни Готье надел добротную, черную мантию. Халцедоновые четки приятно холодили ладонь, когда преподобный спускался по винтовой лестнице из кельи в главную залу храма. Ночная прохлада еще не покинула ее, свет падал сквозь витражные окна, создавая цветные пятна на гранитном полу. Шаги Готье казались ему оглушительно громкими, как колокола. Он спустился в подземелье, где держали осужденных и приговоренных к казни. Его сан накладывал обязательства: поговорить с мальчишкой на пороге смерти, отпустить ему грехи, если тот подтвердит, что сознается в колдовстве. Он не чувствовал за собой раскаяний совести — понимал, что Этьен теперь знает слишком много, и что его опасно оставлять в живых. Камера менестреля пустовала. Готье похолодел, но уговорил себя не поднимать шумиху раньше времени. Из всего Парижа, только трое могли выпустить Этьена из камеры, и он, Готье, этого не делал. Быть может, Робер посреди ночи вытащил юношу из камеры, чтобы взять еще раз, напоследок? Быть может, продажная душонка Жерома прельстилась звонкой монетой? Он мог выпустить Этьена за взятку, но денег у того вовсе не было… Секретаря он нашел в допросной, тот возился с бумагами и перьями, и выглядел, как обычно, нервно и пугливо. — Ты выпустил Этьена? — с порога начал священник. — Ты помог ему бежать? — Что? Нет! Преподобный Отец, я никогда бы… у меня и ключа нет! Мальчишка такое о нас может рассказать, мне стоило бы складывать хворост для его костра, а вы обвиняете меня…! — Я не обвиняю, — четки Готье звякнули друг о друга, он нетерпеливо сжал кулак. — Я только спрашиваю, друг мой. Должно быть, это ошибка, и нашего менестреля всего лишь отвели вымыться перед казнью. Жером с облегчением вздохнул, сложил голову на руки, разом утратив силы. Врать он не умел — только бояться тех, кто выше его по положению. Готье не стал поддерживать беседу дальше — он узнал, что ему было нужно. Инквизитор нашелся снаружи, болтающий со стражей. Отогнав служак раздраженным жестом, Готье взял Робера за рукав и отвел подальше от дверей, где их могли подслушать. — Вы выпустили мальчишку, — прямо заявил преподобный. — Да, — честно ответил Робер. Белое парижское солнце, холодное еще, падало на его лицо наискосок, почти ровно по линии шрама, заставляя жмурить глаза — черные, испанские, издевающиеся. Готье почувствовал дурноту. — Почему? — Потому что увидел возможность спасти его. — Объяснись! — прошипел Готье и добавил уже тише. — Объяснитесь, прошу — вы нас всех троих на виселицу отправите! — Господин Филберт, купец Второй Гильдии, похлопотал о том, чтобы мальчишку не показывали толпе, чтобы его запытали в подвалах, тихо и без следов, а с пытками, как вы помните, Преподобный, у нас как-то не пошло. Родни в Париже у него нет, Этьена никто не хватится. Если он попытается рассказать о нас, его вздернут на первом же дереве в родной Нормандии, за оскорбление Святой Церкви и Инквизиции — вы сами это знаете. — Я не спрашиваю, почему вы решились его выпустить. Я спрашиваю — почему вы захотели его спасти? — Ну, это еще проще, — усмехнулся Робер. — Мы не видели на нем никаких меток, никаких знаков колдовства, только веснушки и пару родинок, и признался он лишь потому, что боялся пыток. «Как и почти все остальные, — чуть не вырвалось у преподобного, — так почему же именно он?» Робер продолжал: — Филберт оклеветал Этьена, а его сынок-содомит чуть не изнасиловал. Если отбросить все условности, то он невиновен. — С каких пор вы сомневаетесь в Священном Суде Инквизиции? Вы, на счету которого столько блестяще раскрытых дел, столько еретиков и ведьм, спасенных в святом пламени?! — Я вовсе не сомневаюсь, Преподобный. Я могу рассказать вам — мы и так соединены общей тайной, ведь правда? Готье кивнул. Сложил руки перед собой, принялся нервно перебирать четки. Робер расправил усы рукой в тонкой кожаной перчатке. — Пару дней назад я рассматривал дело — вас тогда заменял отец Рафаэль. Еретика долго пытали — мы с ним горячо спорили о Господе, о Рае и Аде, а пытали его так долго, что в один момент его сердце перестало биться. Лекарь вернул его к жизни — он давил ему на грудь каким-то особым способом, и тот ожил, но я был там, и знаю, что пару минут его сердце не билось. Когда он смог говорить, я спросил его, видел он Рай или Ад в эти минуты, но он сказал, что видел лишь темноту. — Он мог солгать, — заметил Готье. — Еретики постоянно лгут на допросах, оскверняют нашу Святую веру. — Я так и подумал, — уклончиво кивнул Робер. — Я не поверил ему, разумеется, но когда мы были вчера с Этьеном, я вспомнил о лжи того еретика и подумал… Я подумал, что менестрель слишком красив и юн, чтобы уйти во тьму. — Вы совершили ошибку, господин Инквизитор, — Готье покачал головой. — Вы отпустили преступника. Колдуна! Вы разве не понимаете? Он околдовал нас троих, вчера, в допросной. Неужели вы верите, что я, священник, сердце которого полно любви к Господу, и вы, господин Инквизитор, вы — верный слуга церкви! Разве могли мы сделать то, что сделали с его греховным телом? Всему виной чары этого колдуна, этого слуги Дьявола, только его колдовство могло помутить наш ясный рассудок! Робер окинул его сомневающимся взглядом, но ничего не сказал. Покрутил усы, щурясь на солнце. Летом следующего года в Париж пришла черная смерть. Готье считал, что чуму на них навел рыжий колдун-менестрель, сбежавший в Нормандию, но своими догадками он ни с кем так и не поделился.