Под корой

      Даже маленький росток способен превратиться в крепкий дуб.       Никакой летний зной не способен победить дух упорства, что отчаянно борется до последнего, пока силы окончательно не иссякнут, а смерть не будет обвивать тело своими холодными, мерзкими, но крепкими и цепкими, будто ветки, руками. Некоторые способны противостоять силе, которая, казалось бы, владеет и двигает всеми нитями, которые поддерживают жизнь в тельцах марионеток. Но среди огромной серой массы можно найти светлое пятно, которое готово высвободить свой бунтарский дух и смести всё на своем пути, оставляя вместо былой движущей всеми нитями силы кровавые объедки для голодных, одичавших собак…

***

      Стоящую духоту на улице развеет прохладный ветер, снося с лица маленькие капельки соленого пота. Волосы, словно солома, выгонят на солнце, чье тепло способно сжечь или свести с ума, заставляя кровь в висках бурлить. Без ветра воздух чувствуется слишком тяжёлым, будто он намеренно липнет к коже или специально душит человека, которому почти ничем не остаётся дышать. Он скован в этом жарком мареве, под которым живёт, работает, ещё сильнее разогревая и без этого разгоряченное тело. И мозги вскипают, пока мышцы сводят, а глаза устало ищут клочок, куда не добрались гневные огненные лучи, где все ещё царит небольшая прохлада.       Но стоит ветру подуть, как наконец ощущаются нежные руки блаженства, гармония, развязывающая все нервные узлы. Ртом жадно выбирается прохладный воздух, стараясь до крайностей растянуть удовольствие, что довольно быстро ускользает из рук…       Резкий порыв ветра срывает женский головной убор с гладкой макушки, поднимая вверх, как бы нарочно унося шляпу всё выше, стоит рукам подняться в попытках тянуться к солнцу за потерянной вещью. Но солнце себе уже будто себе её присвоило, а ветер, словно беззаботное дитя, игралось с нею, постоянно поднимая в воздух, если земля вновь утягивала шляпу вниз.       Девичье лицо недовольно кривится, а светлые брови складывают кожу между собой, от чего наверняка потом останутся морщины. Но дороже шляпы для нее сейчас ничего не существует.       — Проклятый ветер, аки жадный ребенок, — юный голос звучит забавно, когда в нём прослеживаются нотки упрёка, что не смотрятся грозно в сочетании с довольно высоким тембром. — Он унёс мою шляпку!       — Это просто ветер, душенька, — мать ласково указывает на невиновность природы, пока её нежный голос льется, словно мелодия от небольшого дребезжания струн арфы. — Он беззаботен, но невинен, поскольку не мыслит, куда дуть. Ты права, он словно ребенок — не осознает своей силы и ответственности, оттуда и ветер в голове у некоторых.       Девица недовольно дует губы, теперь прикрывая своей белокурой ладошкой свой беззащитный перед могучим оком солнца затылок. Пока женщина вдруг охает.       — Александр!       Вокруг лишь шелест стремительно мелькающих в беге между собой стройных колосков, слегка поклонившись солнцу и нагибаясь к земле. По полю разливается звон детского смеха, словно тысячи колокольчиков поочередно звенят где-то издалека. Он мчится сквозь рослую траву, что бережно прячет его от невежественных глаз под собой, а совсем тонкая тропинка продолжает живенькой змейкой петлять, уводя всё дальше, и оклик матери в итоге становится призрачным эхом.       Детская, мешковатая рубашка обрамлена уже зелёными пятнами, а он все же бежит, несмотря ни на что, словно прыткий зверёк в зарослях стремительно движется к своей цели, будь то спасение или добыча. Золотые колосья искрятся под лучами, вызывая рябь в глазах, которая иногда сбивает с толку, но ему всё нипочём. Он своего добьется.       Маленькие ноги перестают его нести, и мальчик останавливается, прекращая свой стремительный, но столь безрассудный, как шаловливый ветер, бег.       Лишь зелёный, слабый росток остаётся обрамлен золотой радужкой больших детских глаз, раскрытых в немом удивлении. Он тянется к свету, но рискует зачахнуть под смертельным гнётом светила, что бездушно отнесётся к чьей-то небольшой душе, лишив её оболочки. Он совсем один в этом поле, лишенный поддерживающих корней, оторванный от прохладной тени остальных деревьев. Это солнце сожжёт его, как и одиночество бросит его, словно мать свое дитя, так же хладнокровно, так же низко… Ужасная участь заготовлена молоденькому ростку, как бы он не был невинен, подобно только что появившемуся на свет дитя, который абсолютно беспомощен перед жестокими правилами, написанными кровью…       Но резко над ростком создают тень. Поступок мальчика наивен, но смел, когда тот решил собственными ручками укрыть одеялом тени росток от палящих лучей. Он не боится погибнуть сам, хочет защитить слабого. Лишь золотые глаза, как это солнце, горят в порывах чувств, совсем искренних со стороны ребенка.       — Александр, — мальчика хватают, поднимая на руки, на что тот сразу же недовольно заерзал, обиженно замычав. Но на его каштановую копну волос ложится аккуратная тонкая рука, и сразу же дух бунтарства ненадолго усмиряет свой пыл. — Ну зачем же ты убегаешь от мамы? Ой ты беззаботное дитя.       Александр вновь неразборчиво мычит.       — Росток! — резко срывается с детских губ, а маленький указательный пальчик опускается на землю. Женщина направила взгляд на зеленеющий стебель, но в итоге с её уст слетает тяжёлых вздох.       — Мы ещё придем сюда, не бунтуй, — женские губы трогает немного усталая улыбка, утомленная жарой. — Вы ещё увидитесь.       Шаги все дальше удаляются от заветного места, глухо ударяясь о землю. А мальчик все не отрывает большие глаза от ростка, в предвкушении сглатывая набравшуюся во рту слюну и комкая в кулачках кружевной воротник материнского платья…

***

      На улице четко ощущалась осторожная поступь тепла, которая принесла за собой покрывало поздней весны и вдохнула новую жизнь после мертвой зимней тишины. Ветер снова гуляет, размахивая хлесткими длинными рукавами, прогибая деревья под своими порывами.       Вновь стремительно мелькают колосья мимо глаз, щекоча пушистой кисточкой пояс, пока трава больше не в силах скрывать тело под собой. Сам, высок и строен, как чистый, золотистый колос, он бежит словно в первый раз по этому полю, словно резвиться так в первый раз, и ощущает те же эмоции, взрываясь в душе цветными искрами и не отпускающие до самого победного конца, но дарящие незабываемое…       И вновь останавливается, приподнимая голову к небу, к величию массивной кроны, что вновь начинает цвести, словно зажигаться маленькими зелёными огоньками, такими невзрачными при первом взгляде. Как крепкие корни ухватились за землю, держась непоколебимо, без возможности сломать. А сам дуб воцарил собственную ауру, давящую на слабого. Но с ней смиряется юношеское тело, образуя гармонию двух волевых сил, переплетение между ними. И он стоит, будто так же пустив корни в землю, так же гордо, так же упрямо и напористо, но имея общую связь с деревом.       Кончики пальцев чувствуют грубую кору, чьи жилки обнялись друг с другом и уплотнились, словно лоскуты спинных мышц. Только маленькие щелки остаются, по которым юноша вырисовывает неоднозначные узоры, нежно водя пальцами, будто перед ним сейчас не могучее древо, а нежное воплощение ангела, что может рассыпаться от одного неосторожного движения или скверного слова.       Он гладит массивный ствол, а сами губы расплылись в небольшой усмешке. Плотная одежда после не сдавливает грудную клетку, наконец щедро даря возможность почувствовать свежий воздух, чей приятный холод трогает каждую клетку тела, принося лёгкое, почти воздушное удовольствие. Юноша очень часто навещает это дерево — та первая встреча была поистине судьбоносной, которая подарила маленькому ребенку восхищение, отпечатывающееся на всю жизнь. Не только подсознанием, но и по ощущениям, которые накатывают каждый раз, когда он сюда приходит. И он приходит сюда за этим ощущением, за немым разговором с дубом, для которого нужен особый дар чувств. Не только осязать, нет. Нужно лишь чувство, когда сердцебиение под корой особенно четко ощущается, и идёт в ритм с твоим собственным, сливаясь в один стук, идущий из души. И тогда устанавливается связь, не менее крепкая, чем сильный ствол древа, но толщиной, казалось бы, с хлипкую нить…       Александр усаживается на траву. В руках фантомное ощущение толстого переплета книги, немного шероховатые страницы, чей шелест напоминает листья, слегка подрагивающие от слабого ветерка, что щекочет крону дерева наверху. Решетчатая тень, пропускающая через себя мелкие блики солнца, такие же юркие, как зайчики, скрывает юношу полностью под собой, лишь сея по его телу тех самых зайчиков.       Летом он сменил бег по полю на нечто приземленное, располагающееся под этим дубом. Даже так Александр чувствует нужную свободу, которой ему так не хватает в огромных стенах дворца, ставшие столь тесными для него. Ему нужно спокойствие под этим деревом, и книга в руках, не более. Шум ветра словно нашёптывает колыбельную, смыкая золотые глаза, чей огонь постепенно угас под радушными объятьями спокойствия, что никак не могли укрыть Александра своим одеялом во дворце, лелеять, успокоить, как материнские руки когда-то. И он наконец-то спокоен, не поглощённый разрушающим огнем ненависти.       Но этот самый кровожадный огонь вскоре постиг высокие дворцы вдалеке, от былого величия оставившие от себя почерневшие стены, облезлые, оплакивающие свои части, затерявшиеся на полу среди черного сгоревшего месива. Небо ушло в траур, не имея больше и надежды на чистое, голубое небо. Воздух вновь хочет задушить, держа шею в своих уже не тисках. Когда-то светлое лето омрачнело, что даже солнце пугливо спряталось за черными облаками перед столь гневным пламенем. И лишь дуб сбросил свои листья, влившись в темный пейзаж, сам теперь имея будто угольный ствол, эти жуткие черные ветки, и вся кривость очертаний, видных на фоне революционного, бунтующего огня...

***

      Дуб по прежнему стоит на своей законном месте, глубоко уйдя длинными корнями под землю. Он окончательно здесь укоренился, сумев выстоять всё невзгоды. Каждая веточка может рассказать свою историю, прошедшую за всё это время, прошедшая сквозь века и оставившую память на коре. И к коре прикасаются детские ручки, а по полю вновь разливается звонкий детский смех. Но смех после будто превращается в эхо, а кора выгорела, потрескалась, как и губы, растянувшиеся в ухмылке напротив.       Поле превратилось в пустыню, а в воздухе будто витает пепел, похожими на хлопья снега ложась на землю. Жизнь давно иссякла, остался лишь дуб, такой же серый, как и окружение.       Но широкая мужская ладонь все ещё ложиться на него, медленно поглаживая. Пытаясь ухватиться за последние чувства, что остались здесь, но из них обоих будто уже высосали силы за ушедшие года, все жизненные соки, делающие кожу насыщенней, а взгляд бодрее. Совет уже такой же потрескавшийся, как и это дерево...       Из приятного остались лишь воспоминания, которые даже в голове теперь расплываются, теряя былую четкость и яркость. Фотоплёнка памяти уже протерлась и замылилась, с годами непрерывного использования. Стоит поднять голову, как от былой могучей кроны остался одинокий сухой листик, все ещё подрагивающий от огрубевшего ветра, что уже без детской наивности агрессивно гонит пыль по серой земле. Осталось одно лишь воспоминание, горящее красками. Но он больше не маленький мальчик перед маленьким ростком, а вокруг больше нету того бесконечного приятного звона и бликов на стройных колосьях, которые шевелит ветер. Больше нету той души, которая когда-то здесь была, от неё остался лишь фундамент и маленькие развалившиеся кусочки.       Союз вновь оглядывает потухшими, усталыми глазами дуб, чтобы навсегда попрощаться с ним. Больше нету надежд на ещё одну встречу, когда внутри пусто вместо огня или даже холода. И он спокойным, но грузным шагом удаляется всё дальше от него, без бега, без прекрасного поля, лишь в серой глине утопают усталые ноги.       И лишь вслед ему летит тот самый сухой, последний листик...