чувство

Это сраное тупое чувство преследует его год, а может даже дольше и… Бакуго ненавидит его всем сердцем, потому что не понимает, а что он не понимает, предпочитает разбирать на кусочки, скрупулезно, шаг за ебучим шагом, чтоб все на хуй по полочкам и чтоб никто не доебался. Оно возникает, каждый раз, стоит в толпе завидеть красно-белую макушку. Поднимается откуда-то из живота, бьет по мозгам и заставляет творить и говорить полную хрень. — Ты в порядке? — спрашивает Половинчатый, когда напряжение от этого неизвестного чувства начинает ощущаться всем кому не лень. Двумордому с его эмоционально-эмпатическим диапазоном, как у зубочистки, тоже. — Все охуенно, потеряйся, Двумордый. И это правдивый ответ. По крайней мере, на тот момент. До этого чувства Кацуки Бакуго доебывается со сраной регулярностью длинною в год-полтора, пока в один «прекрасный» вечер осознание не трахает его дубинкой по голове со всей имеющейся силой… Это осознание накрывает его ебучей приливной волной и окатывает с ног до головы настолько сильно, что он давится своим коктейлем с саке и сливовым пивом. Коктейлем, в котором льда больше, чем самого коктейля (добро пожаловать в Японию, здесь это старая сраная добрая традиция), но кого сука это вообще ебет сейчас? Вот сейчас в данную минуту, когда он осознает, что превалирующее желание въебать Двумордому за его говяный вокал, смещается в сторону «прижать Серединку на половинку к стенке и засосать». Сладкое отвратительно приторное месиво, частично проливается на светлую рубашку, рядом обеспокоенно, а что сука самое забавное синхронно, в его сторону поворачивают головы Щекастая с Деку. Точно попугайчики неразлучники… — Все хорошо, Каччан? Вообще-то, сейчас все было далеко от понятия «все хорошо» в таких неебических галактических масштабах, что это даже смешно, не будь это все с Бакуго и не будь это связано с Двуликим айсбергом. Серьезно, блять? Почему сейчас? Почему не в ебучий пубертат или, когда они только-только окончили UA? Почему сейчас, сидя в караоке, в котором толком то петь никто не умеет, после отвратительной тяжелой недели его накрывает вот это вот? Где блять Бакуго проебался в прошлой жизни? За что? За какие нахуй грехи? — Просто опиздохуительно, — хрипит он, предпочитая списывать севший голос на холодную сладкую жижу, нежели на то, что безбожно потерялся в своем наблюдении за Тодороки. Ну серьезно, кто-то блять должен сказать этому Двуликому мудиле, что незаконно так хуево петь, но при этом так пиздато выглядеть. В лучах неоновой подсветки, в расстегнутой рубашке, которая демонстрирует выпирающие ключицы и красивую (красивую блять?) шею. Почти впервые на памяти самого Кацуки, Серединка на половинку выглядит так… неформально, не зажато. Не так как будто у него палка в жопе охуительных размеров. Холеный половинчатый говнюк на удивление хорошо выглядит захмелев, со смешно сказать, трех коктейлей. Он отвратительно плохо горланит Гагу в компании Дерьмомозга и Енотихи, зажатый ими с двух сторон, такой невероятно… прекрасный, что ли. Как блять… Как блять он вообще пришел к этой мысли? За свои двадцать пять лет жизни Кацуки сейчас максимально близок к тому чтобы признаться в том, что он морально не ебет что ему делать и как нахуй дальше жить с осознанием того, что с Двумордым он соперничать больше не хочет. Может быть только в дурацкой фалометрии, где-то там, за закрытыми дверями, но потом и… Господи, о чем он вообще? Мысли скачут в хмельном угаре и это не смешно, не забавно, это просто лютый пиздец и от него хочется убежать. Но Бакуго живет по принципу «То, что не убивает меня, пусть уносит ноги». Поэтому на встречу этому чувству, глупому, тупому и родившемуся давно, может уже год как, а может и гораздо дольше, он бежит, раскинув руки в ебучие объятья, на, мол, забирай меня всего с потрохами. Он слишком быстрый и импульсивный на решения. Когда-нибудь, в особо важный момент эта хрень его укокошит и Кацуки даже не будет жалеть об этом. Все ебнутые псы попадают в рай, аминь, сука. Двумордый плавным движением зачесывает разноцветные волосы назад и в неоновых лучах подсветки, которые меняются с ультрамаринового на пошлый розовый с него в фиолетовый и красный, выглядит как долбанная модель с какого-то показа мод. Сердце, гребанный предатель, пропускает один удар. За ним второй. Где это ебучий сердечный приступ? Пусть накроет так же пиздецово неожиданно, как глупое чувство, которое Бакуго признал и не убежал от него. Он, вообще, так-то не по забегам от своих проблем… Это, наверное, тоже проблема и ее надо как-то решать, но Бакуго по природе своей боец, возможно в прошлой жизни он был викингом, система наебнулась и вот он здравствуй, стал про с неебически огромным эго и неумением вовремя останавливаться. Репертуар Леди Гаги наконец заканчивается и Пикачу предлагает спеть опенинг из гейской тупой анимехи. Бакуго мысленно просит господа, если он все-таки есть, а после сегодняшнего он в этом сомневается процентов на девяносто девять, дать ему сил, терпения и немного нервов пережить этот вечер. А еще желательно решения (не)проблемы, но это лирика и вторичное. Тодороки падает на диван рядом, что-то слишком быстро вытаскивает из сумки Енотихи и ровно так же быстро, где-то на уровне сверхзвуковой, так что Деку нахуй обзавидуется, пропадает из поля зрения. Растворяясь в первых нотах опенинга «Яричини», неоновом вырвиглазном синем свете и общем гомоне. Бестолковое глупое сердце, окончательно поплывшее от тупого коктейля в сочетании с не менее тупыми чувствами, жалобно стонет и тянет куда-то вслед за Серединкой на половинку. — Хули бля он сбежал? Мина недоуменно и быстро хлопает накрашенными глазами, так что с ее век сыпятся блестки. В этих чертовых сюрреалистичных цветах в караоке кабинки она выглядит настолько в тему, что даже отчасти восхищает. Она тоже пьяна и далеко не от трех коктейлей, поэтому Кацуки терпеливо, что не свойственно ему не под каким ракурсом, уточняет еще раз. — Куда Двумордый умчался? — Курить, — просто отвечает Енотиха, наконец уловив суть вопроса, не прошло и года. Пикачу с Виноградиной в два голоса максимально фальшиво поют чертов опенинг и Кацуки почти уверен, что вопреки всем законам физиологии, если вот прямо сейчас, он не последует примеру Половинчатого, у него пойдет кровь из ушей. Или он взорвет кое-чьи тупые лица. Второе в сочетании с первым с каждой секундой становится все вероятнее. Он вылетает из душной кабинки, пересекает шумный зал, потонувший в новомодной попсе и кроваво-алых бликах подсветки, перешагивает слишком большие лестничные промежутки и выбегает на свежий воздух, понимая, что в духоте там, внизу буквально чуть не сдох. Улица — людское бесконечно море, состоящее из шума, гамма, ярких вывесок баров и забегаловок и теплого света уличных фонарей. Ночной Токио прекрасен и ужасен одновременно, люди слишком утомляют или же Кацуки стал так стар для чертовых тусовок. Нахрена он вообще согласился приехать в караоке? — Тоже запарился? — голос Шото выводит/выбрасывает из собственных мыслей, возвращает в реальность, ужасную реальность полную идиотских пиздетских осознаний и чувств, словно прибрежная волна. Кацуки чувствует себя рыбой, выброшенной на берег. Двумордый стоит под алым бумажным фонариком, рядом с искусственной сакурой и курит электронку с самым отвратительным на свете приторным запахом баббл-гамма. Ну серьезно, как можно сочетать в себе столько нахуй не сочетаемого? Начиная от причуды, заканчивая вкусом на вещи. Как человек, который носит только фирменные вещи, выбирает только лучшие бары, пьет говяные девчачьи коктейли и умудряется курить чертову дрянь за несчастные пару тройку йен? Половинчатый затягивается и делает это ровно настолько же эстетично, как делает все в своей жизни и у Бакуго рвет тормоза окончательно, не то чтобы они вообще у него были. Приторно сладкий дым со вкусом жвачки и никотина обжигает губы, рубашка Тодороки под пальцами тлеет, микровзрыв не та штука, которую он может контролировать сейчас. Не то чтобы он собирается. Двумордый выдыхает эту дрянь из своих легких с тихим «ой» и поддается по инерции, не ожидая подвоха. Не напрягаясь и растворяясь, как этот самый дым в моменте. В разноцветных глазах, на донышке зрачка блестит осознание, за которое все-таки хочется въебать, а потом засосать, потому что блять… какого хуя, ты, гондон Двумордый, понял все раньше и молчал? — Так и будешь портить мою рубашку или уже сделаешь что-то еще? — в красном отсвете фонаря и на фоне говяной искусственной сакуры он все еще выглядит как модель… какого-нибудь журнала для взрослых. — Пошел нахуй, — сквозь зубы цедит Кацуки сокращая расстояние между ними до минимума и накрывая губы Двумордого своими. С поцелуем это действие имеет ровно ноль чего-то общего и хрен десятых, потому что Шото отвечает невпопад, а Бакуго… Бакуго больше кусается нежели целует. — Бешеный, — шепчет Тодороки, зарываясь своими невъебенно длинными аристократичными пальцами в волосы Кацуки и массируя ими затылок. — Ты мне губу до крови прокусил. А ты, тупая Половинчатая сука, год, а то и больше наблюдал и нихуя не делал, прокушенная губа — это минимум, очень хочется ответить. Вместо этого, Кацуки толкает Двумордого ублюдка к стене, все-таки снося несчастную искусственную сакуру в горшке и по новой впивается поцелуем в губы, буквально вылизывая чужой рот. Приторный вкус баббл-гамма и сливового пива не кажутся такими уж отвратительными…