Снова рядом

Серёжа залипает в экран ноутбука с открытым Повер Поинтом и абсолютно не обращает внимания на Макса, который уже полчаса пытается рассказать о правилах получения автомата по истории и о том, какие презентации они должны сдать на этой неделе. — Бля, Серый, ты заебал. Мне одному что ли это всё надо? — Максим тычет в бок почти уснувшего Серёжу и недовольно закатывает глаза. — Ты мне объясни по-человечески, чё ты от меня хочешь. Я тебе найду. — Пешков возвращается в реальность, устало выдыхая, и разворачивается к одногруппнику лицом. — Нам нужна какая-нибудь ебать привлекающая внимание картинка, чтобы на первый слайд добавить. Типа символ перестройки, все дела. — Ну, шлюху вставь, чем тебе не символ перестройки. — Хуйня, Ванечка Бессмертных ещё в восьмидесятых не родился, а более образцовой шлюхи я не знаю, — ухмыляясь, отвечает Макс, абсолютно довольный своей искромётной шуткой. — Рот свой закрой. — Серёжа бросает на Максима прожигающий взгляд и руки в кулаки сжимает. — И научись следить, какая хуйня с твоего языка слетает. — Ебать, Серёж, а ты у нас тоже по мальчикам? Не, ну мне даже некомфортно теперь с тобой в паре работать. — У Макса на лице наигранное отвращение, а в голове, судя по всему, вместо мозгов одни предрассудки. — Ты сейчас допиздишься, и я не посмотрю на то, что мы с тобой столько знакомы. — Внутри чистейшая ненависть, а желание стереть эту наглую ухмылку с лица напротив затмевает все дружеские чувства. — Серёг, да не кипятись ты, — выставляя вперёд ладони в смиряющем жесте, говорит Макс, отходя назад. Он не понаслышке знает, что Пешков свои эмоции плохо контролирует, а уйти из универа с фингалом под глазом не особо хочется. — Мне похуй, с кем ты там ебёшься: тянет тебя на шлюх — ради бога, я-то тут причём, просто всем известный факт озвучил. — Нахуй выйди отсюда, — сквозь зубы цедит Серёжа, указывая на дверь аудитории. — Ты серьёзно? Сейчас автомат проебёшь из-за какого-то пидора? Серёг, ты конченный, знал? — отвечает Макс, сгребая со стола свои вещи и последний раз бросая на одногруппника взгляд полный презрения. Серёже, если честно, и на автомат уже поебать, и на Макса, с которым они с начала учёбы в универе не разлей вода. Потому что где-то внутри каждый раз щемит, когда Пешков слышит, как Ваню называют шлюхой. Он многое готов стерпеть, но только не это — за такое можно ебало набить, можно красивую пятёрку в зачётке проебать, друга послать куда подальше — да всё что угодно, видимо. Спустя неделю Пешков, конечно, жалеть начинает, что вспылил вот так. И нет, дело совсем не в Максе — на Макса в целом-то похуй — друг он так себе: чисто на парах фигнёй пострадать да на тусовках вместе зависнуть. Дело в том, что этот самый Максим — та ещё обиженка в комплекте с желанием отомстить и распиздеть всё и всем. Поэтому он совершенно случайно Амине про Серёжины резкие высказывания сбалтывает, та Ане, а дальше всё как-то само идёт. И, конечно, доходит и до Вани, который с яростью в глазах вылавливает Серёжу в курилке и оттаскивает в сторону. — Ты зачем херню эту несёшь, поиздеваться опять решил? Чё тебе от меня надо, а? — Ваня сверху вниз смотрит, откидывая мешающие пряди с лица и открывая вид на скулы, усыпанные фиолетовыми блёстками. — Ты о чём вообще? — Серёжа делает вид, что искренне не понимает ничего, и глазками смотрит невинно. — О том, что ты меня поёбываешь, оказывается, в перерывах между парами и тусовками со своими друзьями-идиотами. — Я такого не говорил, Вань, правда. — Мне абсолютно похуй, кто говорил, но просто прекрати это, — отвечает Ваня, уже собираясь уйти. Но Серёжа хватает за руку и заглядывает в глаза, некогда светившиеся счастьем, — сейчас в них только усталость и отстранённость. — Слушай, я ни за что не стал бы причинять тебе вред, я думал, ты знаешь об этом. — Серёж, я знаю лишь то, что мы с тобой уже давно друг другу никто, — вздыхая, говорит Ваня, вырывая свою руку из цепкой хватки. Пешков ещё на секунду задерживает чужую ладонь в своей и улыбается вдруг глупо, поднимая взгляд. — А колечко-то до сих пор носишь. — Ношу, потому что красивое, а не из-за тебя, — и уходит, оставляя после себя лишь шлейф сладковатых ванильных духов и резко нахлынувшие воспоминания. Они познакомились ещё за год до школы, когда Серёжины родители отправили маленького Пешкова погостить месяцок у бабушки в деревне. Серёжа по итогу провёл там все три, потому что уезжать абсолютно не хотелось, особенно после того, как он в первую же неделю своего пребывания там познакомился с мальчиком, который тоненьким голоском, смущаясь сильно, представился Ванечкой. Ванечка сторонился всех, блуждал бесцельно по окрестным улицам и никого к себе не подпускал — просто-напросто боялся заводить новые знакомства, боялся, что его обидят или высмеют. А Серёжа сразу как-то по-доброму посмотрел, сказал, что Ванины ярко-красные шорты до невозможности крутые и что он хочет с ним подружиться. Подружились. Серёжа стал Ваниным личным телохранителем, лучшим другом и самым верным товарищем в бою против жалящей крапивы. А потом, в конце августа, пришлось разъехаться по домам и пообещать, что обязательно встретятся следующим летом. И, само собой, встретились, потому что Серёжа в календаре дни до лета зачёркивать начал ещё в октябре, а Ваня все уши родителям прожужжал про то, что точно-точно поедет на каникулах в деревню. Так их детская, совсем наивная дружба стала ещё крепче, и родители двух маленьких укротителей дворовых собак и выдуманных пришельцев отправили их вместе в первый класс. Потом была школа, первая сигарета, раскуренная на двоих, коньяк, украденный из папиного бара и абсолютно незаметно подменённый на чай, двойки за контрольные, бесконечные шутки и разговоры обо всём на свете. Они были лучшими друзьями, настолько лучшими, что никто даже представить себе не мог Серёжу без Вани, а Ваню без Серёжи. Но представить пришлось, когда после девятого класса Бессмертных решил сменить их обыкновенную школу на какой-то распиаренный лицей с математическим уклоном. Серёжа обижался долго, игнорировал Ваню, говоря, что тот предатель, и вообще, зачем ему какая-то математика, если не с кем будет поболтать на уроках. Но Ваня всё равно каждый день приходил в гости с любимыми Серёжиными чипсами и колой, усаживался на чужую кровать совершенно по-хозяйски и включал долбанутые видео, с которых не смеяться Серёжа не мог. Поэтому всё лето привычно провели вместе, даже в конце августа в переходе у какой-то миловидной бабулечки купили парные кольца — символ дружбы и того, что никакая школа не сможет препятствовать их общению, ведь они даже пообещали, что через два года поступят в один университет и как раньше будут болтать ни о чём в перерывах между лекциями. Но одинаковые серебряные колечки не спасли. Осенью Ваня вместо прогулок с Серёжей под дождём решал бесконечные задачи, пока сам Пешков грустно вздыхал и нехотя соглашался потусить с новыми приятелями. Зимой Ваня готовился к итоговым контрольным и пробникам, а уже отчаявшийся Серёжа перестал вечно названивать и звать гулять, поэтому преспокойно после уроков залетал к кому-нибудь на хату и культурно отдыхал. И в принципе их общение почти сошло на нет, но однажды, в середине холодного февраля, Ваня вдруг позвонил, но Серёжа ему не ответил и не перезвонил. Он тогда отмечал день рождения одноклассника и совершенно забыл про то, что на безымянном пальце у него всё ещё надето серебряное колечко, а где-то на соседней улице живёт друг, вернее, уже бывший лучший друг. Спустя два года Серёжа встретил Ваню на первом этаже университета — того самого, в который они так сильно хотели вместе поступить несколько лет назад. Но это был уже не совсем Ваня — это была красивая кукла в розовом свитшоте, оголяющем острые ключицы, с вишнёвым блеском на губах и пустотой в зелёных глазах. Серёжа вроде и пытался снова начать общаться — всё-таки их когда-то многое связывало, — но Ваня взмахнул отросшей чёлкой, посмотрел оценивающе и сказал, что общение с Пешковым его уже мало интересует. Ну и Серёжа оставил попытки возродить детскую дружбу, но, когда по университету поползли первые слухи о том, что Ванечка не просто гей, а гей, который спит с мужиками за деньги, Пешков насторожился. Полез к Ване с расспросами, пытался его вразумить, но получил в ответ лишь очередной холодный взгляд и просьбу не лезть в его жизнь. Серёжа больше и не лез, но всё равно изредка поглядывал на Ваню, который с каждым месяцем цеплял на себя всё больше дорогих побрякушек, всё реже улыбался и всё чаще становился объектом осуждения и обсуждения. Ваня всё ещё остаётся в сердце, как память об ушедшем детстве, счастье и чём-то беззаботном, поэтому его всегда, совсем как раньше, хочется защищать. Вот Серёжа и защищает от тупых высказываний Макса, от косых взглядов друзей, от ненужных расспросов. Пешков искренне не понимает, почему Ваня из стеснительного мальчика, который особо ни с кем даже не общался, вдруг превратился в того, кого Максим называет шлюхой. И вроде бы можно оставить всё в прошлом и наплевать — четыре года прошло. Но почему-то среди льдинок безразличия Серёжа замечает в зелёных глазах крик о помощи — может быть, ему только кажется, но серебряное кольцо на пальце говорит об обратном, и слишком целеустремлённый Пешков вдруг решает докопаться до истины. Потому что Ваня в его глазах всё ещё мальчик-подросток, который обожает математику, любит смотреть фильмы, засовывая в рот вредные чипсы. Тот, кто является символом детства наравне с тонким колечком, которое сам Серёжа тоже почему-то всё ещё бережно хранит в шкатулке на дальней полке ящика. До этого странного диалога Серёжа редко вспоминал о Ване. Бессмертных не самый частый гость в универе, да и Пешков, если честно, тоже, поэтому даже поводов не было. У каждого своя жизнь. И если Ваня, судя по слухам, зарабатывает себе на гламурные брендовые шмотки, отсасывая мужикам с толстым кошельком и странными предпочтениями, то Серёжа работает на реальной работе и, надо сказать, у него неплохо получается. Пару часов в день он ебётся с какими-то супер навороченными программами, делает баннеры или листовки тому, кто готов отвалить за это сумму с несколькими нулями, и, в принципе, не жалуется на жизнь. Потому что учёба на рекламщика должна приносить хоть какие-то плюсы, даже если это плюсы в виде пополнения счёта на карточке. Но работать уже второй день не получается, потому что в голове то и дело всплывают воспоминания о прошлом, о детстве, о Ване. Пешков достаёт из пыльной шкатулки кольцо, которое уже мало и налезает лишь на мизинец, и рассматривает его долго, любуясь бликами металла от света лампы. Ваня бы такую безделушку просто из-за красоты носить не стал — ну не сочетается простое колечко с бесконечными цепочками на шее, которые наверняка инкрустированы всякими дорогими камешками, не сочетается с блёстками на лице и последним айфоном в руке. Сочеталось бы со старым Ваней: в растянутой футболке и с улыбкой широкой на юношеском лице, румянцем на щеках и игривыми огоньками в глазах. И Серёжа улыбается глупо, понимая, что скучает по тому, как всё просто тогда было — домашка, списанная на перемене, звонкий смех лучшего друга, пиво по акции, которое пробили, не спросив паспорта, и ощущение, что вся жизнь впереди. Хотелось бы вернуть, но, кажется, поздно. Домашку списывать уже не надо — можно просто пары пропустить, звонкий смех лучшего друга сменился на холод в глазах и взаимное игнорирование, пиво по акции пробьют просто так — всё равно восемнадцать исполнилось уже непривычно давно, — а будущая жизнь уже не кажется слишком радужной — там работа, обязанности какие-то — сложно и непонятно. Но где-то внутри теплится надежда: стоит вернуть хотя бы частичку того, что было, и уже станет проще. По крайней мере, можно попытаться. — Вань, давай поговорим? — заметив Бессмертных около зеркала, непривычно тихо говорит Серёжа. — Прямо скажи, что ты от меня хочешь? — вылавливая чужой взгляд в отражении, отвечает Ваня. — Мне с тобой говорить не о чем, я уже сказал. — Ты обижаешься, или что? — Серёж, мы с тобой вроде четыре года нормально жили — не контактировали никак, что-то изменилось? — Брови вверх вскидывает, усмехаясь странно, и продолжает поправлять блёстки на щеках. — Да я хотел детство вспомнить, поболтать немного. Я к тебе в лучшие друзья не напрашиваюсь, просто… — Просто нет. Так понятно? — Что с тобой стало? Это же не ты. — Снова цепляется взглядом за кольцо на руке — единственное, что осталось от прошлого Вани. — Ты откуда знаешь, кто я? — В голосе сквозит неприкрытая обида, даже детская немного, которая так напоминает Ваню, который раньше обижался на то, что Серёжа ему на сообщение полчаса не отвечает или на перемене общается с кем-то другим. — Я и хочу узнать. — Тебе четыре года за чашечкой кофе выложить или, может, я тебе так, в телеге голосовое запишу, какая хуйня в жизни произошла? — Он усмехается устало и закидывает на плечо рюкзак, пытаясь скорее скрыться от Серёжи и его пытливого взгляда. — А, ну да, у вас же дела поважнее, извините, как я мог вас отвлечь. Больше не задерживаю, Вань, иди спи за деньги, цепляй на себя ещё более развратную хуйню, только потом не удивляйся, если тебе где-нибудь в подворотне ебало за такую прелесть набьют. — Пешков бы сам по красивому ебалу этого нового Вани проехался, потому что он всё ещё напоминает старого, но прячет его так искусно, что не подкопаешься и не зацепишься ни за что. Хочется все колкости этого мира прямо в идеально накрашенное, блестящее от хайлайтера лицо выплюнуть, потому что с контролем эмоций у Серёжи всё ещё проблемы, потому что «от ненависти до любви» — его девиз по жизни, а Ванечку он искренне любит. Любил, по крайней мере. — Ещё что-то? — Я с тобой нормально поговорить хотел, а ты… — А я шлюха, Серёж, хочешь говорить — плати. Прайс озвучить? — с абсолютно бесстрастным выражением лица произносит Ваня, как будто предлагает просто зависнуть где-нибудь вместе по-дружески. Пешков разворачивается, последний раз окидывая Ваню взглядом, и уходит, стараясь стереть весь этот диалог из головы. Потому что это не Ванечка — это плевок в лицо всем воспоминаниям и счастливым моментам. Это блеф чистой воды — Серёжа понимает, что Ваня бы ни за что не согласился на ночь с ним даже под предлогом просто поговорить. Но за четыре года столько могло измениться, и на самом деле Пешков уже вообще не уверен во всём, что касается его бывшего лучшего друга. Это сложно — принимать тот факт, что уже ничего не будет, как раньше, потому что спустя четыре года чисто физически невозможно вернуть то, что было. Но хочется хотя бы последний раз поностальгировать, вспомнить всё хорошее и попытаться отпустить. Поэтому Серёжа, вдруг резко ставший сентиментальным, решает навестить родителей. Вообще, они часто созваниваются, но приезжать к ним в старую двушку на окраине, когда у самого есть прекрасная квартира с новеньким ремонтом, пусть и съёмная, но своя, не особо хочется. Но эта самая двушка — память о детстве, которое уже закончилось и вдруг так резко снова напомнило о себе. Мама, как всегда, крепко обнимает на пороге, приговаривая, что Серёжа за последний месяц ещё сильнее похудел — наверняка не ест ничего со своей учёбой и работой. Пешков улыбается, вдыхая родной запах маминых блинчиков и уюта. Тут ничего не меняется, сколько Серёжа себя помнит. В его маленькой комнате до сих пор на стенах висят постеры с некогда любимыми группами, на столе лежит старенький альбом с рисунками, который мама каждый раз бережно передвигает, протирая пыль, а на тумбочке у кровати всё ещё стоят старые фотографии. Это крошечный портал в беззаботные школьные будни, когда значение имели лишь двойки в дневнике и приближающееся родительское собрание. — Что, заскучал по детству? — с доброй улыбкой оглядывая Серёжу, который увлечённо рассматривает старые фотографии, спрашивает мама. — Да так, как-то нахлынули воспоминания. — Это ты в восьмом классе, — указывая на одну из рамок, комментирует мама, присаживаясь рядом. — Вы тогда с Ваней свои рубашки белоснежные все в грязи изляпали, когда после линейки пошли по заброшенной больнице шастать. Пешков возвращает фотографию на место и вздыхает, снова вспоминая о Ване. Почему-то всё теперь так или иначе связано с ним: то ли раньше Серёжа просто игнорировал эти моменты, то ли сейчас всё специально норовит напомнить ему о друге детства. — Чего загрустил? — А ты с Ваниной мамой не общаешься случайно? — спрашивает Серёжа, последний раз бросая взгляд на фотографию, которая заставляет сердце сжаться сильнее. — Общаюсь конечно. Это вы — дети ветреные — поссорились, и уже всё — ничего не надо. А мы вас девять лет в одну школу водили, столько всего вместе пережили: и ваши школьные драки, и непонятные темы по физике, и вызовы к директору. — Она снова расплывается в улыбке, поглядывая в окно. — Поэтому да, всё ещё созваниваемся иногда. — Можешь мне её номер дать? — Тебе-то зачем? — Это насчёт Вани, надо у неё спросить кое-что, — нехотя отвечает Серёжа, всё ещё неуверенный в том, что поступает правильно. — А сам у Вани что не спросишь? Вы же в одном институте учитесь, разве нет? — Да, мам, да. Но Ваня на меня обижается за что-то, а я без понятия, что он там себе напридумывал. Может, я реально виноват, так хоть извинюсь. — Извиняться Серёжа пока не собирается — последний разговор с Ваней всё ещё вызывает внутри злость и обиду, потому что Пешков искренне уверен, что ничего плохого он не делал и такого отношения уж точно не заслужил. — Ну вы прямо дети малые, двадцатый год уже, а всё проблемы решать не научились. — Давай без нравоучений, пожалуйста, — грубее, чем нужно, отвечает Серёжа. Всё, что касается Вани, теперь вызывает какую-то бурю эмоций внутри — там желание помочь мешается с готовностью послать на хуй, хотя с этой миссией Ванечка, наверняка, и сам неплохо справляется. Вечером Пешков выходит из родительской квартиры с номером Ваниной мамы в списке контактов и с полной уверенностью, что уже близок к истине. Какая разница, как отреагирует Ванечка на то, что Серёжа собирается обсуждать его с его же мамой. Если он не хочет разговаривать — Пешков узнает всё сам. На следующий день в университете Ваня даже не появляется. Макс за соседним столиком в столовой, специально повышая голос, рассказывает о том, что слышал, как Бессмертных разговаривал по телефону с новым папиком. Хочется уебать, оттаскать за обесцвеченные волосы и плюнуть в наглое лицо. Как бы Пешков ни злился сейчас на Ваню за его манеру избегать простого диалога и корчить обиженку, он всё ещё Ванечка, которого нужно защищать, только вот пока до конца не понятно, от кого. — Серёж, как на личном дела? — ехидно усмехаясь, спрашивает всё тот же Максим. — Во всех позах успел свою шлюшку выебать, а то всё, потерял ты его теперь, да? — добавляет чуть громче, чтобы уж точно каждый смог всё расслышать. Серёжа прекрасно успел изучить Максима за два года тесного общения — он смелый только пока уверен в своей безопасности, а то, что Пешков не станет бить его у всех на глазах, и дураку понятно. Макс всё ещё обижается, видимо, за прошлый не самый приятный разговор, вот и пытается надавить на больное. — Малыш, а ты ревнуешь? — подходя ближе, отвечает Серёжа. — Два года пытался меня добиться, и всё безуспешно. Обидно, что мне интересен кто-то, кроме тебя? — Какую хуйню ты несёшь… — оглядываясь по сторонам, шепчет Максим. Он слишком бережёт свою гетеро-репутацию, поэтому одной Серёжиной реплики хватает, чтобы он поджал губы и замолчал, гневно сжимая кулаки. Оставаться в университете после такого спектакля не хочется, потому что странные взгляды первокурсниц раздражают, а желание учиться, в принципе, отсутствует. Пешков выходит на улицу, бросая взгляд на часы, и достаёт из кармана телефон, всё ещё сомневаясь в чём-то. Но всё же набирает недавно добавленный номер и нервно вслушивается в гудки. На другом конце провода отвечает женщина лет сорока с таким знакомым ласковым голосом и, узнав, с кем говорит, заваливает Серёжу вопросами. У Пешкова с Ваниной мамой всегда были особенно тёплые отношения. Он делился с ней секретами, за которые мама могла бы наказать, всегда с удовольствием уплетал печенье с травяным чаем, сидя на кухне напротив Вани. Ванина мама и слышать ничего не хочет про разговоры по телефону, она лишь сообщает, что будет дома сегодня после шести и обязательно ждёт Серёженьку в гости — пробовать пирог по новому рецепту и поболтать немножко. А Серёжа и отказаться не может, когда вспоминает, с каким азартом наворачивал несколько лет назад всё, что предлагали ему у Вани дома. — Серёженька, — расплываясь в тёплой улыбке, говорит женщина, пытаясь сдержать слёзы, — как вырос-то. Серёжа как-то неловко топчется на чужом пороге, но всё же раскрывает объятия, когда хрупкая женщина тянется к его плечу. Непривычно, но так по-домашнему хорошо и по-детски тепло. — Вы простите, что я вас ни разу не навестил даже, просто как-то… — Да что ты, я понимаю всё — юность, молодость. Всё хорошо, Серёж, ты проходи, разувайся. — Она хлопочет, доставая из шкафа домашние тапочки и протягивая их гостю. — Как дела у вас? — оглядываясь по сторонам, в попытках воскресить в памяти все моменты, связанные с этой квартирой, спрашивает Пешков. — У меня ничего нового, только ремонт вот в прошлом году Ванечка мне сделал, а так всё как раньше. — А Ванечка как? — смущаясь вдруг, интересуется Серёжа и ищет глазами хоть одну вещь, которая может принадлежать Ване. — Так и не общаетесь, да? — Женщина вздыхает чуть разочарованно и достаёт две кружки из шкафа. — Хорошо. Учится, ну, думаю, всё равно встречаетесь в институте. Работать вот в прошлом году начал, причём так хорошо устроился. — Она вновь улыбается, а в голосе гордость за сына читается — любит она своего Ванечку, больше всех на свете любит. — А кем работает? — вкрадчиво спрашивает Серёжа и благодарно кивает, когда ему в кружку наливают ароматный чай. — Да что-то там с компьютерами своими: программы или коды какие-то пишет. Постоянно мне отвечает, мол, мам, всё равно ты ничего не понимаешь, что тебе рассказывать. А Пешков губы поджимает, нервно сглатывая. С такой нежностью рассказывает она про сына и его успехи, что не может Серёжа что-то взболтнуть плохого про Ванечку. Теперь где-то в душе просыпается искренне желание сделать так, чтобы Ваня на самом деле работал каким-нибудь программистом, коды писал, оправдывал все мамины ожидания и просто был тем Ванечкой из детства: с улыбкой тёплой вместо оскала ненавистного. — А ты как устроился? — подставляя поближе тарелку с нарезанным пирогом, интересуется Ванина мама. — Да я тоже штучки всякие делаю, связанные с рекламой, в общем, работаю по профессии. — Молодец, я всегда знала, что вы с Ванечкой многого добьётесь, жаль, что не вместе, конечно. Мы с твоей мамой частенько вспоминаем, как вы нас перед первым классом умоляли отдать вас в одну школу, как вечно на ночёвки отпрашивались — видите ли, друг без друга вам неинтересно было. — Она заправляет за ухо волосы, чуть тронутые сединой, и снова вздыхает грустно. — Как-то не знаю, странно всё закончилось. Там десятый класс был, новые знакомства, подготовка к экзаменам, видимо, в суете будней и потеряли связь. — Да уж. Это, наверное, Ванька мой со своими задачками виноват. Он же тогда себе цель поставил — хотел школу с красным аттестатом закончить, вот и сидел безвылазно математику нарешивал, по ночам не спал. А потом… Потом вообще от всего мира скрылся в своей комнате, даже со мной общаться перестал. — А почему, не знаете? — Знаю, конечно, — чуть морщась, отвечает она и кружку полупустую в руках вертит — нервничает. — Бабушка Ванина в феврале умерла, а он её любил очень, каждую неделю ей звонил, рассказывал о чём-то, своими мечтами делился. У них какая-то особенная связь была. А когда её не стало, Ваню как будто подменили — ходил, как призрак, мрачный, вечно голодный, зато со своими книжками. — Я… Я не знал даже. — Серёжа взгляд испуганный поднимает и уставляется бездумно в стенку. Он ещё с лета в деревне помнит, какие тёплые отношения были у Вани с его бабушкой. — Ваня просил, чтобы я не говорила никому. Я как-то про тебя заикнулась, предложила в гости позвать, отвлечься немного. Он только у меня дверь перед носом захлопнул и сказал, что тебя точно видеть не хочет. Я подумала, может, поссорились, у кого не бывает, а… — Она останавливается на полуслове и отворачивается к окну, смахивая одинокую слезинку. Серёжа кулаки нервно сжимает под столом, испытывая какую-то ненависть к самому себе из прошлого. Ване было плохо, а его просто не оказалось рядом. Получается, обещание защищать Ванечку, несмотря ни на что, данное ещё в детстве, сдержать не получилось. — Вы извините, пожалуйста, мне подышать нужно. Я пойду, наверное, — вставая со стула, тараторит Серёжа. Свежий воздух сейчас на самом деле просто необходим. И он прощается быстро с Ваниной мамой, обещая ещё обязательно как-нибудь заглянуть, и сбегает вниз по ступенькам. Мысли роем клубятся в голове. Сейчас как никогда хочется поговорить с Ваней, спросить, почему не рассказал тогда, не пришёл за поддержкой — Серёжа бы точно-точно помог, не дал бы остаться одному и сломаться. Поэтому Пешков заходит в инстаграм, перерывая странички всех однокурсников и знакомых, чтобы найти Ванин профиль. Он морщится, когда вновь видит улыбку нахальную и глаза, подведённые цветным карандашом, которые смотрят с экрана телефона абсолютно бесстрастно. Опять хочется стереть всю эту маску, чтобы сквозь слои блёсток и напускного безразличия добраться до чужого сердца, которое всё ещё не покрылось льдом, Серёжа уверен.

Я согласен. Пиши прайс.

И самому противно становится. И от ника этого пошлого, потому что «deep inside» — это, наверняка, не про душу, — и от формулировки отвратительной, и от всей ситуации, в которой они оказались. Цена зависит от даты. Серёжу выворачивает, потому что он до последнего убеждал себя, что это всё глупые шутки Макса, показушный спектакль от Вани, но не правда. Кто угодно может спать за деньги, но не Ванечка, который в глазах мамы всё ещё самый лучший, тот, кем можно гордиться, рассказывая соседям про достижения сыночка. Не Ванечка, который должен работать программистом и решать задачки по математике. Не Ванечка, лучший друг детства и самое счастливое воспоминание из прошлого.

Сегодня, Вань. Сейчас.

Я сегодня занят. Серёжа губы поджимает, представляя, чем Ваня может быть занят, и печатает быстро, пока ещё не стало поздно. Пока Ваня всё ещё Ванечка, а не тот, у кого глубоко внутри и пусто в сердце.

Я заплачу тебе сколько угодно, вообще не проблема. Только сегодня, пожалуйста.

Скидывай адрес. Серёжа выдыхает расслаблено и быстро вызывает такси до дома, почему-то нервничая слишком сильно. Кажется, что от сегодняшнего вечера зависит будущее и прошлое. Серёжа должен был исправить всё это ещё на первом курсе, когда увидел на родном лице вместо привычной улыбки маску безразличия и яркие блёстки, но почему-то испугался и решил дать Ване свободу выбора. Теперь поздно думать о чужой свободе — нужно пытаться вырвать некогда любимого Ванечку из лап разврата и одиночества. Звонок в дверь вырывает из раздумий, и Серёжа на ватных ногах плетётся в прихожую. Вместе со сквозняком впускает в квартиру Ваню с ещё более холодным взглядом. Пешков щеку нервно изнутри кусает, когда в нос ударяет приторно-сладкая ваниль, а в глазах рябит от страз над глазами и ярко-фиолетовой рубашки, расстёгнутой наполовину, — боевой раскрас отличной шлюхи и удар в сердце для друга из прошлого. — Ты понимаешь, что тебе придётся реально дорого мне заплатить? У меня были дела на вечер, причём очень важные. — Ты понимаешь, что выглядишь как кукла, которой пользуются? — Боже, — вздыхает театрально, окидывая взглядом своё отражение в зеркале, — не делай вид, как будто впервые меня видишь. — Умойся, пожалуйста, — немного успокоившись, говорит Серёжа, — я тебе дам одежду, чтобы переодеться. Вань, я тебя очень прошу. — Мне так больше нравится. — Какой ты упрямый, господи, совсем как раньше. — И от этого «совсем как раньше» в зелёных глазах что-то меняется, но лишь на секунду, пока безразличие снова не пробирается под ресницы, плотно закрывая чёрные зрачки. Но Ваня всё равно принимает из чужих рук чистую футболку и домашние штаны, отправляясь в ванную. Слишком привык исполнять всё, что от него требуют, а может, сам давно хотел хотя бы на вечер избавиться от въевшегося во всё существо образа. Серёжа улыбается довольно, когда видит естественный румянец на щеках и объёмную футболку, немного спадающую с плеч. Такого Ваню хочется обнять и пожалеть, извиняясь за всё плохое, от которого не получилось защитить. Спасать Ваню от рассвирепевшей овчарки или надоедливой пчелы в детстве было проще, но они выросли, а вместе с ними и их проблемы. — Я тебя слушаю, — подбирая под себя ноги и устраиваясь на Серёжиной кровати, говорит Ваня. — Или… — Он щурится, бросая игривый взгляд на Пешкова. Ванечка губу закусывает и пальчиком цепляет чужую кудряшку, заставляя Серёжу приблизиться. — Хочешь, я тебе отсосу? — шепчет на ушко, опаляя шею горячим дыханием, отчего у Серёжи моментально мурашки по телу бегут, и он сглатывает шумно, отодвигая от себя Ваню. — Хватит. Оба знаем, что ты просто не сможешь. — Ты проверить хочешь? — И как будто в доказательство снова двигается совсем близко, улыбается нагло-нагло, пошло и развратно, но до чёртиков сексуально. — Я, Серёж, много что могу, не стоит брать на слабо. Ваня просто доказать пытается, что не такой, как раньше, пытается блефовать умело, но сложно обмануть того, с кем ты рос вместе, с кем делил все мечты и желания, того, кто был первым и единственным настоящим другом. — Вань, можешь прекращать спектакль, правда. Если ты пытался меня задеть, то поздравляю, у тебя получилось на все сто. — Серёжа глаза устало потирает и откидывается на спинку кровати. — А сейчас просто расскажи почему? — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — Почему, когда у тебя умерла бабушка, ты даже не сказал мне ничего? Я бы помог, хотя бы просто побыл рядом. — Откуда? — хриплым голосом произносит Ваня и невольно содрогается от одного воспоминания. — Я говорил с твоей мамой. — Ты что делал? — Он срывается на крик, испепеляя Серёжу одним взглядом. — Какое ты имел право лезть в мою жизнь, а? — Ты не хотел говорить, я… Я просто не знал, как тебе помочь. — Серёжа смотрит побитым щенком и пытается выдавить улыбку, но выходит лишь кривая усмешка над самим собой. — Мне не нужна помощь, Серёж, уже не нужна. Я сам прекрасно со всем справляюсь. Ваня встаёт резко и хватает с полки свою одежду, намереваясь поскорее уйти и закончить весь этот цирк. — Ты куда? — обеспокоено спрашивает Серёжа, следуя за Бессмертных в коридор. — Подальше отсюда. — Ты, вроде как, не имеешь права уйти, пока не отработаешь, или я тебя сам не отпущу. — Говорить это до горечи на языке мерзко, но удержать Ваню хочется слишком сильно. Снова стать друзьями, может, уже не получится, но хотя бы попытаться забыть прошлые обиды стоит. Ваня на месте замирает и тупо пялится в стену — так больно снова осознавать, что ты просто красивая вещь, которая даже не имеет права уйти, когда вздумается. Его запирают в клетке снова и снова, но вырваться из этого замкнутого круга не получается. Хочется просто: чтобы кто-то понял и пожалел, совсем как в детстве, чтобы подули на разбитое сердце, как на ссадину на коленке, и залепили пластырем, пообещав, что завтра уже болеть не будет. — Вань. — Серёжа хватает его за плечи, заглядывая в лицо. — Ванечка, я просто… Чёрт… Я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя презираю или ограничиваю, я просто хочу понять, пожалуйста. — Он смотрит умоляюще, отходя чуть назад, чтобы сохранять дистанцию. — Я тебе звонил тогда, когда она умерла, — смаргивая лишнюю влагу, вдруг тихонько говорит Ваня. — Ответила какая-то девочка, сказала, что тебе плевать и ты слишком занят, поэтому передаёшь мне, чтобы я пошёл нахуй и больше не мешал. Серёжа щурится, пытаясь до конца осознать всё услышанное. В голове нет ни одного воспоминания о том вечере, возможно, он просто напился до беспамятства и отключился. Но даже в состоянии нестояния Пешков бы не мог такое сказать — кому угодно, но не Ване. — Я… Вань, я такого бы никогда… Ты же меня знаешь, я ради тебя был готов на всё. Кто-то просто перепутал или глупо пошутил, но… — Но на хуй я после этого, Серёж, сходил и не раз, — горько усмехаясь, говорит Ваня. — У тебя есть что-нибудь выпить? Желательно покрепче. Серёжа кивает, вставая с кровати и быстро соображая, что могло сохраниться в баре после прошлой тусовки. Но в верхнем ящичке всё же находится полная бутылка дорогого виски, и Пешков разливает по стаканам, закидывая в тёмную жидкость кубики льда. — Это всё из-за меня? — Серёжа всё же озвучивает вопрос, который слишком долго сидит на подкорке и мучает совесть, съедая изнутри. — Думай что хочешь, но я тебя любил. Не просто как друга, а как… — Он отставляет стакан в сторону, так и не найдя в себе силы договорить. — У меня всегда были только мама, бабушка и ты. Бабушка умерла, ты послал меня, что у меня осталось, Серёж? — Виски опаляет горло и развязывает язык, заставляя говорить всё, о чём он молчал долгие четыре года, всё, что теснилось в груди и жгло, отдаваясь болью от предательства и вынужденного одиночества. — Ванечка… Я не знал. Я… Боже, Вань, прости. — Серёжа хватает себя за волосы, пытаясь хоть куда-то вытеснить чувства, бушующие внутри, но не помогает. И четвёртый, залпом выпитый стакан виски не помогает, точно так же, как тогда никто не смог помочь Ване. — Не парься, сейчас уже пофиг. Я забыл и начал новую жизнь, — снова натягивая на себя привычную маску безразличия, отвечает Ваня. Серёже больно это слышать, потому что понимает, что не пофиг, а новая жизнь и не жизнь вовсе, а лишь хорошо отыгранный спектакль, который способен только отвлечь на время, но не излечить. — Почему ты решил спать за деньги? — Хочется спросить, почему Ваня стал шлюхой, но не получается его так называть даже в мыслях. — Слишком много откровений за один вечер, тебе не кажется? Если это всё, что ты хотел, то я поехал. — Что ты завтра делаешь? — Работаю. — Нет. — Да, Серёж, да, — снова натягивая на себя эту ненавистную фиолетовую рубашку, отвечает Ваня. — Отменяй свою работу, или как это у тебя называется. Я не хочу, чтобы ты таким занимался, Вань, правда. — Серёж, мне искренне поебать, что ты там хочешь. Серёжа обводит взглядом острые ключицы, на которых всё ещё виднеются засосы, губы алые, с которых, наверняка, ещё несколько дней назад кто-то срывал стоны. От этого всего мерзко до умопомрачения и, кажется, очень ревностно. Потому что не может никто трогать Ваню, он неприкосновенный ангел, чистый и непорочный. Его бы в щёчку целовать невинно да за ручку держать, переплетая чужие пальцы со своими, чтобы поймать потом взглядом улыбку, светящуюся счастьем и доверием, которое Серёжа потерял. И этот порыв внутренний никак не описать, просто не получится у Пешкова теперь отпустить Ваню в чужие руки, потому что, глядя в зелёные глаза, хочется расплакаться на месте и отдать всё, лишь бы они не смотрели с презрением и холодом, а как раньше, по-родному тепло. — Я буду платить тебе за каждый вечер, только чтобы ты не… — Чтобы я не ебался с другими мужиками? Как скажешь, мне не принципиально. — Он достаёт из кармана телефон, поближе разглядывая своё лицо в камере. — Оплата наличными или по карте? — Диктуй номер. Ваня стал игрушкой, и это больно. Ване ещё больнее, а от этой мысли хочется лезть на стену, потому что всё ещё непонятно, как вытягивать его из этой пучины разврата. Хочется зарядить в лицо всем, кто когда-то пользовался Ваней, называя его шлюхой и переводя на карточку деньги за очередную ночь. Но не меньше хочется и самому себе зарядить, потому что мог помочь раньше, но не захотел и нашёл дела поважнее. Серёжа теперь знает, что Ваня работает три раза в неделю. Знает, сколько стоит ночь с ним в субботу и почему она дороже, чем ночь во вторник. Пешков засиживается за компьютером допоздна, набирая всё новые и новые проекты, потому что иметь личную шлюху, которая приходит по вечерам и залипает в телефоне, отказываясь разговаривать, оказывается очень затратно. Ваня больше не идёт на контакт и не рассказывает о себе, как бы Серёжа ни просил. Он лишь глаза закатывает и продолжает выбирать на сайте новую красивую побрякушку, которую можно прицепить на волосы и любоваться потом. Каждый раз он приходит, уже по-хозяйски доставая из чужого шифоньера домашние штаны с футболкой, смывает с себя слой косметики и продолжает молчать. Он хороший мальчик, он знает, что нужно делать то, что от него просят, особенно, если за это получаешь каждый вечер сумму с четырьмя нулями. Но рассказывать о своих травмах — это уже личное, об этом говорить не пристало, даже если к сумме добавят пятый ноль или попросят очень жалостливо. — Хочешь выпить? — Финальная Серёжина попытка. Если не получится развязать язык милому Ванечке за бутылкой коньяка, то можно больше не пытаться. Ваня достаёт из уха наушник и смотрит заинтересованно, прикидывая в голове шансы сотворить хуйню на пьяную голову, но всё равно кивает и плетётся на кухню, усаживаясь за стол. — Как дела? — разливая первую порцию, спрашивает Серёжа. — Пешков, ты идиот? — Ваня залпом осушает рюмку, даже не поморщившись. — Блять, а о чём ещё с тобой говорить? Ты только в свой телефон уставишься и молчишь вечно. — Мне броситься к тебе в объятия, как к благодетелю? Я и без твоего участия в моей жизни нормально справлялся… — Вань, ты ещё две недели назад ебался с мужиками за деньги. — Серёж, а тебе ещё две недели назад было похуй на меня. Что изменилось вдруг, а? И ответить, на самом деле, нечего. Потому что Серёжа что-то требует, хотя не имеет абсолютно никаких прав на это, а одно только желание помочь и всё исправить. — Я могу ещё раз извиниться, могу пообещать всё, что угодно… — Ради чего всё это? — Снова пьёт, глуша внутри все чувства и воспоминания, которые каждый раз воскресают в памяти при одном взгляде на Серёжу. Потому что Ваня ничего не забыл, потому что Ваня тоже помнит и злится, что всё так глупо получилось. — Я не знаю. Я просто не хочу, чтобы ты страдал. Ваня смотрит прямо в карие глаза напротив, как будто ища там ответ на какой-то вопрос, но руку не отдёргивает, когда тёплая Серёжина ладонь вдруг накрывает его. Ваня уже забыл, что так можно. Обычно все пользуются им, оставляя на теле синяки и засосы, которые потом сходят неделями, оставляя шрамы на сердце. Он больше не умеет доверять, он больше не Ванечка, а лишь тень прошлого. Он теперь красивая игрушка в чужих руках, но когда чужая рука вдруг гладит медленно, проходясь нежно по костяшкам, то что-то внутри ёкает от контраста. Остатки надежды просят принять эту заботу и утонуть в чужих объятиях, но разум говорит стоп. Потому что Серёжа просто старый друг, который хочет избавиться от чувства вины, а Ваня слишком не доверяет своему сердцу, которое обязательно окажется в чужих руках, стоит только приласкать чуть-чуть. Ванечка боится, что его снова оставят одного, как брошенного щенка, потому что второй раз пережить такое точно не получится. — Налей ещё. — Потому что пить проще, чем думать, потому что лучше тонуть в сорокоградусном коньяке, чем в шоколадных глазах напротив. Серёжа наливает, нехотя убирая свою руку от холодной Ваниной, и сам снова пьёт. Тяжёлое молчание повисает в воздухе, пока оба сомневаются в том, что всё происходящее вообще имеет какой-то смысл. — Ты хочешь узнать, почему я решил стать таким? — От слова «таким» его передёргивает, и Ваня указывает глазами на пустую рюмку — чтобы говорить, ему нужна смелость, а смелость получается найти только на дне бутылки с крепким алкоголем. — Я просто искал любви и внимания. — Зачем? — Мне не хватало тебя. Я скучал. — Говорить об этом почему-то проще, чем думать, и Ване вдруг легче становится, когда все обиды превращаются в слова и выходят наружу. — Я был уверен, что ты променял меня, поэтому решил, что сделаю так же. Мне хотелось, чтобы на меня смотрели восхищёнными глазами, как ты когда-то. — Он взгляд в пол опускает, смущаясь немного. — А потом я понял, что на меня так смотрят, когда я цепляю на себя красивые рубашечки, блёстки эти на лицо клею и веду себя как шлюха. — Знаешь, почему я так на тебя всегда смотрел? — Ваня машет головой в ответ, заинтересованно щурясь. — Потому что я никогда не видел никого лучше. Не смейся, — замечая улыбку на чужих губах, одёргивает Серёжа, — я всегда мечтал быть похожим на тебя. Таким же умным, красивым, добрым. Я учился у тебя всему: и уравнения по математике решать, и волосы укладывать, и говорить так медленно, что заслушиваешься невольно. — А потом перестал восхищаться и нашёл кого-то получше? — Всё ещё не веря в чужую искренность, спрашивает Ваня. — А потом я звонил тебе каждый вечер, а ты говорил, что проекты делаешь, задачки решаешь, к контрольной готовишься — тебе было некогда, Вань. Всегда. А я проходил мимо твоего подъезда и голову постоянно наверх задирал, чтобы убедиться, что ты дома и с тобой всё хорошо. — Я не знал. Я был уверен, что ты просто нашёл кого-то поинтереснее. — Я тоже не знал. Думал, что задачки важнее, чем я. Ваня губы кусает, не зная, куда себя деть, потому что дует из открытого окна сильно, а он мёрзнет постоянно, то ли реально от сквозняков, то ли от того, что внутри тепла не осталось. — Давай плед принесу, — замечая посиневшие от холода губы, говорит Серёжа и встаёт со стула, борясь с пьяным головокружением. Пешков стаскивает с кровати пушистый белый плед и тащит на кухню, укутывая Ваню, который благодарно кивает и руки чужие на своих плечах перехватывает, заставляя задержаться. И Серёжа стоит так, сквозь тёплую ткань сжимая чужие плечи. В простом касании хочется всю заботу показать, рассказать, что на самом деле жалеет, что готов всё исправить. А Ваня сквозь пелену внезапно выступивших слёз и гул в ушах слышит чужое дыхание тяжёлое и хватается за ладони, как за спасительную соломинку. Потому что отпустить — потерять. Всё потерять. И себя, и прошлое, и жизнь. — Ты можешь остаться на ночь. Я тебе в гостиной постелю. — Нет, я поеду, только ещё чуть-чуть. — И Ваня глаза прикрывает, собирая всю силу воли в кулак. Остаться очень хочется, но нельзя. Потому что если останется, то уже не сможет уйти потом, а уйти надо — ещё ничего до конца не понятно, всё ещё непривычно доверять и говорить. Странное щемящее чувство поселяется в груди, потому что при одном взгляде на такого Ваню, крепко цепляющегося за чужие руки, спасающие от холода, хочется оставить его у себя навсегда. Всегда-всегда укрывать пушистым пледом, всё ещё прося прощение за то, что пришлось пережить, потому что дружбу уже не вернуть, но можно попробовать построить что-то новое на осколках прошлого. Ваня смотрит странно-потерянно, когда через несколько дней вновь заявляется на Серёжин порог и молчит, даже не доставая из кармана куртки телефон. Пешков не знает, что делать в таких ситуациях, поэтому тоже молча разглядывает чужой профиль, красивый без страз всяких и фруктовых блесков. Просто так красивый, потому что Ванин. — Нам нужно всё это прекращать, — вдруг прерывая тишину, говорит Ваня. — Что? Почему? Вместо ответа Ваня одним движением подходит к Серёже вплотную и в глаза заглядывает на мгновение. — Потому что друг из меня теперь отвратительный, а остальное не так важно, — и оставляет на щеке поцелуй едва ощутимый. Серёжа не успевает ничего понять, пока холодные губы касаются тёплой кожи. Он моргает несколько раз и видит только Ваню, который, уже стоя на пороге, улыбается непривычно грустно. — Ты не виноват, так просто сложилось, наверное. — Вань! Вань, просто скажи, какого чёрта происходит. Почему у тебя вечная привычка сваливать в закат, ничего не объясняя? — Ты хотел, чтобы я перестал спать за деньги? Я могу перестать, Серёж. Хотел, чтобы я тебя простил? Я прощаю. Вроде, всего добился, а теперь просто давай вернёмся на несколько недель назад и сделаем вид, что ничего не было. — Он ручкой машет по-детски, как они раньше на прощание делали, когда приходилось возвращаться домой, и уходит. Просто так, без причины и следствия, как всегда забывая закрыть за собой дверь. Приходится вернуться в универ, потому что больше нет причины заваливать себя работой, да и не хочется потом весь июнь пропуски отрабатывать. Серёжа всё ещё ни черта не понимает, потому что Ваня объективно творит какую-то хуйню, когда между ними только начинает устанавливаться нормальный контакт. В университете Бессмертных не появляется, в инстаграме дожидаться ответа от всё ещё раздражающего deepins’а глупо, Телеграм тоже молчит, и Пешков путается в догадках, что на этот раз пошло не так. Но скучать долго не приходится, потому что по универу всё ещё блуждает разозлённый Максим, который последние несколько недель только и ждал возвращения Пешкова. — Серёженька, у меня к тебе есть крайне серьёзный разговор. — Макс улыбается нахально, подсаживаясь, как раньше, к Серёже, и смотрит выжидающе. — Допустим, я с тобой не хочу ни о чём говорить. Сам нахуй пойдёшь или показать, как добраться? — Не, Серёж, это твоя миссия, я на чужой хлеб рот не разеваю. — Он смеётся вдруг, уловив второй смысл своей фразочки, и продолжает. — Всё-таки я тебе настоятельно советую поговорить со мной, а то мало ли… — Типа угрожаешь? — Типа предупреждаю. — Боже, Макс, ты себя видел? С твоей комплекцией только первокурсницам язык показывать и то, если догонят, придётся потом неделю с синяками ходить. Максим со стула быстро вскакивает, бросая напоследок что-то по типу «мы ещё посмотрим», и удаляется наконец, снова заставляя Серёжу погрузиться в свои мысли. А мыслей почему-то слишком много. Пешков привык три раза в неделю зависать дома, пытаясь разговорить Ваню и любуясь его улыбкой, по которой нельзя не скучать. Он привык вспоминать прошлое и надеяться на то, что получится что-то вернуть. И, вроде, только появился шанс, вроде, только поняли друг друга, и Ваня сбегает снова, оставляя на щеке поцелуй, от которого сердце разрывается, потому что это так правильно и так по-детски невинно, что неосознанно хочется поцеловать в ответ. Серёже искренне хочется верить, что Бессмертных не соврал, когда пообещал, что больше не вернётся к старой «работе». От одной мысли, что кто-то сможет касаться Ваниной нежной кожи, сжимать его в своих объятиях и целовать, совсем не так невинно, становится мерзко настолько, что внутри вскипает дикая ревность и желание запереть Ванечку дома, как самый ценный экспонат в коллекции музея, которым Серёжа готов любоваться бесконечно, не подпуская больше никого. Возвращаться домой приходится поздно вечером, потому что оставаться одному в холодной квартире, в которой всё теперь то и дело напоминает о Ване, не хочется. В шкафу всё ещё лежит мятая футболка, пропахшая ванильными духами и фруктовым шампунем, кровать застелена пушистым пледом, в который кутался Ванечка, спасаясь от холода, недопитая бутылка коньяка напоминает обо всём слишком ярко, но убрать её обратно в бар не хватает сил. Серёжа всё ещё надеется увидеть в холле университета чужую цветную рубашку и блёстки на щеках, чтобы схватить за руку, уводя куда-нибудь подальше и требуя объяснений. Пешков ищет по карманам ключи, стоя около тёмного подъезда, и мысленно ругает себя за то, что как обычно поленился убрать их в рюкзак. И только получается нащупать холодный металл во внутреннем кармане куртки, как на плечо опускается чужая рука и разворачивает слишком сильно — так, что вестибулярный аппарат подводит, и Серёжа отступает к стенке, пытаясь схватиться за железные перила. Но схватиться не получается, потому что в район щеки прилетает кулак, заставляя сощурится от резкой боли. Пока мозг пытается прийти в себя и осознать всё происходящее, где-то сзади слышится шорох, а спину вдруг резко сводит от ещё одного толчка и слишком сильного удара. Тёмные кудри скрывают всё обозрение, они прилипают к губам, из уголка которых сочится кровь, пока волна боли накрывает правое плечо. Хочется ударить в ответ, но стоять на ногах уже не получается, и единственное, что остаётся, — это спрятать голову, пока она ещё окончательно не превратилась в кровавое месиво. Мокрый от дождя асфальт охлаждает кожу, пока бок снова прознает боль. Массивный ботинок проезжается прямо по ребру, забирая возможность спокойно дышать. Темно, потому что глаза открыть уже не получается, страшно и больно. Жизнь перед глазами не пролетает, как это обычно бывает в романах, — только надоедливые звёздочки мельтешат под прикрытыми веками, пока сознание совсем не покидает избитое тело. «Передавай привет своим пидорским дружкам». — Последнее, за что успевает ухватиться слух, а потом пустота и зашкаливающий пульс, набатом звучащий в ушах.

***

— Серёж, а тебе кто-нибудь нравится? — Четырнадцатилетний Ваня сидит, скрестив ноги на кровати, и в руках нервно перебирает открытую бутылку с сидром. — Вообще без понятия. Мне нравится приходить в школу к третьему уроку, пицца с ананасами и посиделки с тобой. В остальном я не уверен, да и как-то неинтересно, если честно. — Серёжа подносит свою бутылку к Ваниной, чтобы чокнуться, и отпивает большой глоток, расплываясь в улыбке от удовольствия. — А тебе? — Наверное, но я тоже не уверен. Просто… — Если не хочешь, можешь не рассказывать, я понимаю. Но знай, я всегда рядом, Вань, — и рукой чужую накрывает, подбадривая. А Ванечка смотрит странно, пряча глаза за чёлкой, и кивает, надеясь, что Серёжа руку убирать не будет. Потому что греет сильно и дело совсем не в холоде — окна давно закрыты.

***

— И ты серьёзно пойдёшь с этой расфуфыренной шваброй в кино? — Ване пятнадцать, и Ваня любит устраивать истерики по поводу и без — Серёжа это знает прекрасно, поэтому лишь посмеивается тихонечко. — Ванюш, хочешь, с нами пошли? — Я не буду смотреть, как она лезет к тебе целоваться. — Он губы дует, отворачиваясь к окну, и руками нервно край футболки теребит. — Ревнуешь? — Конечно, блять, ревную. Я хочу, чтобы ты со мной в кино ходил, а не с ней. — Он испуганный взгляд на Серёжу бросает и ойкает тихонечко. — Ну, в смысле, ты про меня забудешь, будешь только с ней тусоваться, а я… — Боже, нет конечно. Какой ты единоличник, я не могу, иди уже сюда и не обижайся. — Серёжа руки для объятий раскрывает, и Ваня довольно утыкается носом в чужое плечо, поглубже вдыхая родной запах. — Не пойдёшь с ней никуда? — Не пойду.

***

В честь Ваниного шестнадцатилетия на столе стоит пустая бутылка водки, купленная в каком-то богом забытом магазине с помощью поддельной фотки паспорта, около мусорки уже валяется несколько коробок из-под пиццы, а Серёжа листает на телефоне треки, двигаясь в такт и пьяно пошатываясь. — Ну чё, Ванёк, какое твоё финальное желание на сегодня? — Пешков усмехается, касаясь Ваниного плеча, чтобы привлечь внимание, и смотрит внимательно. Ваня лишь улыбается странно, задерживая взгляд на тёплой ладони, всё ещё сжимающей плечо сквозь тонкую ткань футболки. — Эй, не зависай, а то я тебе больше пить вообще не разрешу. — Серёжа второй рукой за подбородок голову поднимает, заставляя посмотреть в глаза, — просто удостовериться, что Ваня ещё в состоянии его слышать. А Ваня не в состоянии слышать — он только на чужие губы залипает и по инерции подаётся вперёд, зарываясь руками в непослушные тёмные волосы. Целоваться под водку и «Мы разбиваемся» Земфиры странно, потому что Ваня на самом деле разбивается на мелкие осколки, когда его не отталкивают, а позволяют совсем нежно касаться чужих губ своими и быть настолько близко. На следующий день Серёжа решает, что водка была палёная и пить такую больше не стоит. А Ваня окончательно убеждается в том, что он отвратительный друг, который нагло влюбился в того, кто его считает почти братом.

***

— Вань! Вань… — Глаза слепит от яркого света, и Серёжа морщится, обратно окунаясь в темноту. — Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? — Снова приходится открыть глаза, чтобы различить образ женщины в белом с ваткой в руке. — Нормально. — Реальность накрывает с головой, вместе с ноющей болью по всему телу. В голове собираются отрывки последнего, что Серёжа помнит. Вечер, подъезд, удар, ещё удар, холод, темнота и последнее «привет дружкам-пидорам». Соображать адекватно пока ещё не получается, но продиктовать своё имя и дату рождения врачам сил хватает. Ему ещё раз обрабатывают раны противным раствором, от которого боль только усиливается, заставляют что-то подписать и отпускают домой, впихивая попутно в руку бумажку со списком лекарств и направлением на рентген. Таксист странно смотрит, высаживая Серёжу около его подъезда, но уже плевать. Сейчас хочется только добрести до кровати и упасть без сил, погружаясь в спасительный сон. На улице, кажется, светает — утро потихоньку накрывает ещё пустынный город, но Пешкову сейчас не так важно, что там происходит снаружи, потому что стоит голове коснуться подушки, как он тут же снова отключается. На этот раз снов и видений нет — есть только тишина и необходимый сейчас покой. Сколько Серёжа проспал, понять сложно, потому что за окном снова светло, а в дверь навязчиво звонят — так, что голова раскалывается на мелкие кусочки от этого противного звука. С первого раза встать с кровати не получается, но с третьего — вполне. Серёжа, избегая огромного зеркала в коридоре, всё же доходит до двери, мысленно посылая нахуй любого, кто посмел прийти. На пороге стоит Ваня, ошалевшими глазами изучая Серёжино лицо. Ладно, его можно нахуй не посылать. — Дверь только закрой за собой, — направляясь обратно в постель, говорит Серёжа, чувствуя, как усталость снова накрывает с головой. Ваня дверь закрывает и разувается, тихонечко проходя в спальню. Он на пороге жмётся, не зная, какие действия вообще можно предпринять в такой ситуации. — Вань, помолчать пришёл? — Я… — Он всё же находит в себе силы подойти ближе и присаживается прямо на пол около кровати. — Это из-за меня. — Это поехавший Макс, при чём тут ты. — Мне твоя одногруппница сказала, Амина, кажется. Сказала, что ты, вроде как, за меня пытался заступиться и… — И он решил нанять двух амбалов, которые проехались по моему лицу. — Серёжа усмехается сквозь боль, поудобнее устраиваясь на кровати. — Видимо, у меня дикие траблы с выбором друзей. — На меня намекаешь? — А не ты несколько дней назад свалил просто так? Вань, нормальные люди говорят, когда что-то происходит, а не просто уходят или обижаются, надумывая что-то. — Каждое слово произносить тяжело, потому что запёкшаяся рана около разбитой губы даёт о себе знать наравне с опухшим глазом. — Не говори. Тебе надо спать, наверное, ты вообще был в больнице? — Пока в отключке был, мне снились всякие моменты из прошлого, — игнорируя Ванин вопрос, говорит Серёжа, улыбаясь краешками губ. — Ты же не считал меня просто другом, да? — Тебе отдыхать нужно, Серёж. — Мне ответ нужен, Вань. — Я обещаю, я расскажу тебе всё, но когда ты поправишься. Пожалуйста, Серёж, мне тоже сложно. — Он ловит чужую руку на краю кровати и пальцы со своими переплетает, прикрывая глаза. Его трясёт несильно, а он продолжает за Серёжину ладонь цепляться, прижимаясь щекой. Серёже кажется, что он слышит, как Ваня всхлипывает тихонечко, оставляя на руке, покрытой ссадинами, частые-частые поцелуи. — Ванюш, я не хотел, я никогда не хотел делать тебе больно. — У Серёжи у самого в глазах слёзы скопились от того, насколько всё сложно и непонятно. От того, что столько потеряли, просто обидевшись и испугавшись чего-то. — Я знаю. Где-то подсознательно я всегда знал, но… — Но ты гордый и ты всё ещё Ваня. Я знаю, что тебе всегда было сложно говорить о том, что чувствуешь, я должен был понять, что ты отдалился не просто так. — Серёжа вдруг морщится от резкой боли во всё ещё ноющем ребре, но руку чужую из своей не выпускает. — К чёрту всё. Скажи мне, чем вот это, — он обводит взглядом лицо, усыпанное синяками и гематомами, — нужно обрабатывать. — Без понятия. Там на тумбочке какая-то бумажка из больницы — может, написано. — Хорошо. — Ваня встаёт на ноги, всё-таки отпуская Серёжину ладонь. — Спи, я посмотрю, что там написали. — Останешься? — Останусь. — И Ваня вздыхает облегчённо, потому что теперь, кажется, сбегать не нужно, да он просто сам себе сейчас не может этого позволить. Говорить и решать взрослые проблемы Ванечка будет потом, а пока он лишь оставляет на Серёжиной щеке очередной поцелуй, робкий совсем, но такой искренний, и закрывает дверь в спальню. Нужно разобраться с лекарствами и поставить Пешкова на ноги, даже если ради этого придётся выучиться на медика. Спустя неделю Серёжа привыкает к ежедневной обработке ран под Ванино тихое «пожалуйста, потерпи ещё чуть-чуть», привыкает к тому, что в соседней комнате теперь постоянно горит свет, а по квартире в его растянутых штанах ходит уставший Ваня. Привыкает к заспанному лицу по утрам и вернувшейся родной улыбке. Привыкает и не хочет отпускать, особенно когда Ваня засыпает на его плече за просмотром фильма — он устаёт от вечных забот, Серёжа знает и благодарит постоянно за это. — Ванюш. — Серёжа чуть трогает за плечо уснувшего Ваню и улыбается тому, как естественно звучит это милое «Ванюш». — Давай тогда спать, завтра досмотрим. Бессмертных лишь мычит что-то нечленораздельное в ответ, посильнее прижимаясь к чужому плечу. И Серёжа любуется невольно чуть подрагивающими ресницами, спокойным лицом, растрёпанными волосами, которые завиваются постоянно от влажности в квартире. Можно так долго сидеть и рассматривать прелестного Ванечку, который посапывает чуть слышно, но тишина комнаты убаюкивает, и Серёжа выключает свет, укутывая и себя, и Ваню в огромное одеяло. От чужого тела тепло и как-то по-родному уютно, хочется просто запомнить этот момент между явью и сном, когда есть только желтоватый свет луны сквозь незакрытые занавески и мирно спящий Ванечка в Серёжиных объятиях. Когда синяки постепенно бледнеют на Серёжином теле, а необходимость постоянно носиться рядом с аптечкой пропадает, Ваня всё сильнее мрачнеет и меньше говорит, лишь слоняется по квартире, грустно потупив взгляд. — Что с тобой? — в очередной раз замечая, как зелёные глаза неотрывно изучают его, спрашивает Серёжа. — Всё нормально. — Вань, блять, давай хотя бы врать не будем, я не слепой, если что. Бессмертных молчит, разглядывая узоры на обоях, и намерено игнорирует все вопросы. — Почему ты такой? Ну научись разговаривать с людьми о проблемах, пожалуйста. — Серёжа на корточки присаживается рядом с кроватью и в глаза заглядывает, перехватывая Ванины опять холодные руки. — Ванюш, что происходит? — Я… Может, потом поговорим? — Ты обещал, что мы поговорим, когда мне станет легче — мне стало. — У тебя вон синяки ещё не сошли. — Хватит искать отговорки. Мы поговорим, и я постараюсь тебе помочь, ладно? — Ваня на это кивает нехотя и двигается, освобождая Серёже место рядом с собой. — Что тебя беспокоит? — Ты. — Он выдыхает шумно, отворачиваясь к стене. — Серёж, друзья из нас отвратительные, на практике уже поняли. Я тогда ушёл, потому что хотел прекратить всё это, пока не стало поздно. — Поздно для чего? — Я имею привычку влюбляться в парней, как ты уже догадался. Почти четыре чёртовых года я себя убеждал в том, что мне нахуй не нужна ни любовь, ни забота, ни ты. — Ваня морщится, вспоминая, как первый раз нашёл Серёже замену, как пытался заполнить дыру в сердце хорошим сексом и красивенькой суммой на карте, как ненавидел после этого себя и весь мир. Было больно и страшно, а потом просто получилось заглушить все чувства — зачем они нужны, когда тебя любят не за душу, а за длинные ноги и протяжные стоны. Главное, не смотреть на Серёжу, слоняющегося по коридору университета, и стараться не вспоминать, что кольцо на пальце — это не просто красивая побрякушка. — Ты же уже понял, что я тогда… Ну, когда мы ещё дружили… — Он слова пытается подобрать правильно, старательно избегая зрительного контакта со слишком проницательными карими глазами. — Что ты мне нравился. Не как друг. — Тогда не понимал, — честно отвечает Серёжа. — Я, наверное, просто не знал, что так может быть, даже не думал об этом. Да и потом, если честно, не думал. Я раньше видел в тебе исключительно друга, самого лучшего, и… — А сейчас? — перебивает Ваня, наконец поднимая взгляд на Серёжу. — Я не знаю. Не могу сказать, что моё отношение к тебе сильно изменилось: ты всё ещё Ваня, которого нужно защищать, я всё ещё сожалею, что так всё получилось, мне сейчас комфортно рядом с тобой. Но… Но мне почему-то плохо от мысли, что ты можешь быть с кем-то другим. — То есть ты… — То есть давай не будем торопиться, а просто жить. И всё-таки ты прав, — усмехается Серёжа, — друзья из нас просто ужасные. Ване непривычно, потому что его, кажется, не отталкивают, хотя он был уверен, что Пешков его из квартиры выставит после недопризнания. Непривычно, потому что теперь уже Серёжа о нём заботится, заставляя выкинуть нахуй эти неудобные рубашки и блёстки, от которых всё чешется потом. Непривычно знать, что можно просто прийти и поговорить, а не держать всё в себе, закрываясь от целого мира. Ваня ещё сам до конца не понимает, что он испытывает, но каждый раз трепещет внутри, стоит соприкоснуться случайно с Серёжиной рукой или поймать взглядом счастливую улыбку на чужих губах, которая посвящена лишь ему. Ванина мама чуть ли не прыгает от счастья, когда узнаёт, что её любимые мальчики помирились. Она, совсем как раньше, зазывает Серёжу в гости, чтобы откормить домашней выпечкой и напоить фирменным травяным чаем, который Пешков ещё с детства обожает. И почему-то снова получается вернуться в это самое детство хотя бы на несколько мгновений. Когда Ваня смеётся беззаботно над глупым сериалом, хочется, чтобы улыбка с его лица никогда не сходила. Когда он является на порог в широком худи и с порозовевшими от быстрой ходьбы щеками, получается его только прижать к себе и обнимать долго-долго, потому что Серёжа правда скучал по такому Ване, потому что он теперь не просто счастливое воспоминание из прошлого, но и не менее счастливое настоящее. — Короче, я принёс тебе этот противный сидр с грушей, который ты почему-то всё ещё любишь. И возражения не принимаются, включай какую-нибудь фигню — будем смотреть, — прямо с порога заявляет Ваня, попутно разуваясь и пихая Серёже в руки бутылку грушевого сидра и вишнёвого для себя. — Вань, зачем что-то включать, если каждый раз ты просто засыпаешь, не досмотрев даже до середины? — Я не усну. Я серьёзно, не смейся! И Ваня, само собой, засыпает, стоит только выпить бутылку сидра, который почему-то оказывается не таким вкусным, как раньше. Бессмертных привычно укладывает голову на Серёжино плечо, утыкаясь носом в шею, и дышит тихонечко, пока у Пешкова снова и снова мурашки бегут от случайных касаний. Просто не получается верить, что когда-то Ваня, его Ваня, мог засыпать с другими, точно так же обнимая кого-то. Серёжа пытается выкинуть из головы эти мысли, аккуратно пропуская между пальцев пшеничные волосы, и целует в щёку, едва касаясь, чтобы просто убедиться в реальности этого момента, чтобы доказать себе, что Ваня настоящий, а не плод больной фантазии. А Ваня улыбается, чуть приоткрывая глаза, и жмётся ближе, обвивая руками Серёжину шею. — О чём фильм, Ванюш? — Мм, кажется, про любовь, нет? — А Серёжа и сам не в курсе, потому что в экран почти не смотрел, залипая на Ваню. — Ага, про любовь. — Он усмехается каким-то своим мыслям и вдруг встречается с изучающим взглядом зелёных глаз. Ваня приподнимается, опираясь о Серёжино плечо, и заглядывает в лицо напротив — ищет ответ, мечтает не встретить сопротивления, просто тонет в глубоких карих. Сердцебиение учащается — слишком близко и одновременно далеко. Серёжа нервно сглатывает, опуская взгляд на чужие губы. Оба не знают, могут ли позволить себе снова пересечь эту границу, не знают, что будет потом и как со всем этим разбираться, но тяжело сопротивляться, когда ванильный запах бьёт в нос уже не приторной сладостью, а лёгкой свежестью, и Ваня дышит часто, сжимая Серёжину футболку на плече. Сдаться без страховки оказывается проще и правильнее, потому что, когда груша и вишня мешаются на языке, ни о чём другом думать не получается. Поцелуй с Ваней — глоток свободы и мечта наяву, потому что подсознательно Серёжа всегда этого хотел, просто боялся не справиться с последствиями. Но пока из последствий только счастливый Ваня, всё ещё прижимающийся ближе, и бабочки в животе, которые намекают на то, что это не фильм был о любви — это прямо сейчас и прямо здесь начинает зарождаться что-то похожее на любовь. — Завтра можно будет сказать, что это просто сидр ударил в голову, как тогда с водкой, — немного отойдя от эйфории, виновато говорит Ваня. — Боюсь, второй раз не прокатит, завтра можно будет только повторить, — отвечает Серёжа, обнимая в ответ, как бы убеждая не только Ваню, но и себя в том, что грань можно переступить, не боясь последствий. Если не получилось стать друзьями, то всегда есть шанс забыть прошлое и начать заново, пусть и немного по-другому. Ваня теперь это не только о детстве: это о заботе и привязанности, о робких поцелуях в щёку — потому что всё ещё непривычно — и разговорах по ночам, о переплетении пальцев и нежных касаниях, о чём-то, что в книжках называют влюблённостью, а в жизни: «Серёж, мне без тебя не спится, обними, пожалуйста». К хорошему быстро привыкаешь, особенно, если под хорошим понимать чудесного Ваню, который остаётся у Серёжи с периодичностью раз в три дня. Ванечка любит засыпать в чужой постели, любит перебирать тёмные кудряшки, любит ощущение покоя и уюта, которое давно потерял, но снова обрёл. Но он всё ещё не любит говорить, потому что не умеет выражать чувства словами — формулировать мысли сложно — намного проще оставить невесомый поцелуй на щеке и прижаться всем телом к чужому боку. Но Серёжу эти непонятки совершенно не устраивают. Они вроде не друзья уже, но всё ещё не понимают, что дальше следует за этой стадией. Потому что целоваться прикольно, конечно, но, кажется, стоит разобраться в качестве кого. — Вань. Вань! — Серёжа легонько касается чужого плеча, — Боже, Бессмертных, ты хоть когда-нибудь можешь не спать? — Чего? — сонно бормочет Ваня, поднимаясь с кровати и поправляя взлохмоченные волосы. — Когда ты понял, что я тебе… — Пешков запинается, но продолжает уже тише: — ну, что я тебе нравлюсь. — С чего ты воообще взял, что ты мне нравишься? — Выёбываешься? — Выёбываюсь. — Ваня усмехается, усаживаясь поудобнее. — Первый раз, когда я с мамой поссорился и из дома сбежал. Ты тогда меня так поддерживал и успокаивал, я не знаю, мне просто стало очень хорошо. Как будто, знаешь… — Он задумывается, пытаясь вспомнить всё, что чувствовал. — Как будто я с тобой дома. Это странно, потому что тогда я впервые посмотрел на тебя не как на друга, я представил, что ты можешь всегда быть рядом. Только со мной рядом. — А потом решил меня ревновать ко всему, что движется? — Да ты же всё равно не понимал ничего. Просто мне каждый раз было больно смотреть, как ты болтаешь с кем-то другим, а поговорить обо всём этом я не мог. Ты бы меня нахуй послал и вообще перестал общаться. — Ладно, а потом? — заинтересованно спрашивает Серёжа, двигаясь ближе. — Потом ты опять неожиданно ворвался в мою жизнь. Я не хотел — знал, что стоит подпустить тебя чуть ближе, и я не смогу сопротивляться. Просто я долго был тем, кем только пользуются, а ты захотел помочь и выслушать. — Ваня вздыхает, когда сознание вновь подкидывает картинки прошлого, но потом все плохие мысли испаряются, стоит только Серёже обнять, успокаивая. — Даже если бы ты мне соврал, я бы всё равно поверил, наверное, я просто отчаялся. — Я не врал тебе. Никогда. — Я знаю. — И Ваня смотрит внимательно в Серёжины глаза и спросить хочет, но потом губы поджимает, всё-таки не решаясь. — Вань, — замечая чужую растерянность, говорит Серёжа, — ты можешь спросить. — А ты? — и замолкает снова, не находя в себе силы продолжить. — Что «ты», а, Ванюш? — Ну ты же понял, нафиг так делать, — недовольно бурчит Ваня, утыкаясь в чужое плечо. Ванечка раскрепощённый только когда натягивает на себя кофточки с вырезом и стразы на глаза лепит, но на самом-то деле это и не Ванечка вовсе. Настоящий, он только смущается вечно, о чувствах говорить боится и краснеет, заставляя Серёжу улыбаться. — Наверное, когда ты про «работу» свою говорить начал. Мне почему-то захотелось уебать любого, кто к тебе притрагивался. Ты же не заслуживаешь такого. Мне стало так больно, и я просто решил показать, что можно по-другому. — У тебя до этого был кто-то? — Ваня глазки щурит и смотрит заинтересованно. — Да нет, наверное. Я вроде и пытался, но быстро раскусил, что с девочками очень сложно. А с парнями… Ну, я как-то слишком резко осознал свою бисексуальность и решил нырнуть в омут с головой: подцепил какого-то мальчика симпатичного в клубе. — Ваня голову на этих слова поднимает и щёки изнутри кусает, напрягаясь. — Но понял, что пока не готов подпускать к себе кого-то близко. Серёжа замечает Ванин взгляд потерянный и, кажется, расстроенный, поэтому опять обнимает и руку в волосы запускает, поглаживая, чтобы успокоить. — Послушай, тебя это не касается — ты всегда был ближе, чем кто-либо, — говорит Серёжа уже шёпотом, целуя в лоб. — А кто я? Друг? — С друзьями не целуются, Вань. И Ваня выдыхает как-то облегчённо, утыкаясь носом в непослушные кудри недруга. Потому что говорить бессмысленное «мы встречаемся» как-то глупо и неестественно — это понятно по касаниям, полным нежности, по взглядам и перманентному желанию быть рядом и не отпускать никуда. Это не совсем о любви, скорее о необходимости видеть счастье в глазах напротив и жить. Просто жить, не заполняя пустоту внутри обжигающим алкоголем или восхищёнными взглядами. Это важнее, чем три заветных слова и все клятвы, потому что искренне. Но стоит вернуться в университет, как счастливая улыбка исчезает с Серёжиного лица. Кругом лишь странные взгляды и смешки в спину — дело рук Макса, Пешков уверен. Мстить и опускаться до его уровня не хочется, поэтому Серёжа лишь Ваню успокаивает, легонько касаясь напряжённой спины. Ване вообще-то к такому не привыкать, но тот факт, что всё это теперь касается не только его, но и Серёжи не может не злить. Он тоже ходит потерянный, почти не смеётся и замыкается в себе, пока не остаётся с Серёжей один на один. — Давай свалим куда-нибудь, ну это же хуйня какая-то… — вздыхает Ваня, скидывая рюкзак на пороге Серёжиной квартиры. — Вань, ты прошлую сессию еле закрыл, а новая уже скоро, куда ты собрался уезжать? — попутно раздеваясь, отвечает Серёжа. — Хотя бы ненадолго, не знаю куда, вообще пофиг, лишь бы подальше от этого цирка. — Тебя же раньше не беспокоило их мнение, что изменилось? — Раньше это всё касалось только меня, а теперь ещё и тебя. Университет как будто не государственный, а гомофобный. — Он на кровать плюхается, устало прикрывая глаза. — Если ты обо мне беспокоишься, то мне абсолютно поебать на их мнение и тупые шутки. Не накручивай себя, ладно? — Серёжа рядом устраивается и улыбается спокойно, как будто обещая, что всё обязательно будет хорошо. — А ничё, что ты ещё пару недель назад пошевелиться не мог из-за того, что этот долбоёб тебя избил? — Э, избил меня не этот долбоёб, а какие-то боксёры-профессионалы. Максик даже дотянуться бы до меня не смог. — Суть дела не меняет, Серёж. Давай уедем на недельку, пожалуйста? Там, может, всё поутихнет, новые сплетни появятся и на нас хуй забьют. — Он смотрит умоляюще и глазками хлопает — знает, что Пешков ещё с детства бессилен перед этим приёмом. — Куда, например? — Я не знаю, можно у мамы ключи попросить и поехать в деревню… Ну, где раньше бабушка жила, — договаривает чуть тише Ваня и телефон в руках крутит. — Уверен, что хочешь? Ваня пару секунд молчит, губы кусая, а потом кивает. Прошлое не кажется таким страшным, когда есть шанс на счастливое будущее. Они приезжают в небольшой посёлок в ста километрах от Москвы — тут тихо и дышится хорошо. И Ваня улыбается, отворяя дверь маленького деревянного домика. Внутри темно, пахнет сыростью и воспоминаниями из детства. — Вань, скажи мне, а как мы тут жить будем? Тут же, блять, печка, которую ни ты, ни я топить не умеем. — Серёжа оглядывает пустые стены и скрипучую кровать и вздыхает театрально. — Я умею вообще-то — меня бабушка учила. Да и тепло уже на улице, можно даже не топить. — Да что ты, а по ночам кто мёрзнет постоянно под одеялом? — А ты мне на что? Ладно, всё, стоп болтовню, давай попробуем прибраться и найти продуктовый — он где-то недалеко здесь. Ваня не соврал, он на самом деле печку со второго раза затапливает, выпросив у соседей дрова. В шкафу около кровати находится постельное бельё, чуть влажное правда, но оно быстро высыхает на тёплой печке, и хозяйственный Серёжа учит Ванечку правильно вдевать одеяло в пододеяльник и заправлять простыню так, чтобы она не выбивалась ночью. Бессмертных кивает понимающе и скидывает всю работу на Пешкова — видите ли он и так много сделал — целую печку затопил самостоятельно. В магазине Ваня разглядывает конфеты, которые он ещё в детстве покупал, выклянчивая у бабушки лишние пятьдесят рублей, и сейчас точно так же умоляет Серёжу их купить. Пешков смеётся заливисто, оглядывая Ваню в старых трениках и с полным ртом шоколада. Это всё так напоминает их первое лето в этой деревне, когда ещё впереди было столько всего неизвестного и, как оказалось, непростого. Серёжа не приезжал сюда с детства ни разу — бабушка с дедушкой переехали в город и продали дом, ссылаясь на возраст и отсутствие поликлиник поблизости. Именно поэтому сейчас вдвойне радостно вновь увидеть всё своими глазами и окунуться в эту детскую беззаботность. — Мама, кстати, ещё с прошлого года здесь настойку хранит, нет желания попробовать? — Ваня бровки вскидывает, предлагая, и, не дожидаясь ответа, забегает в дом и роется по всем ящикам на кухне. — Бессмертных, а вы давно алкоголиком стали? — выхватывая из чужих рук стеклянную бутылку, спрашивает Серёжа и усмехается, глядя на Ванино обиженное лицо. — Ну отдай, ну что ты… — Он губки надувает и пытается отобрать незаконно присвоенное имущество. Ванечка — хитрый лис, — он за поцелуем к Серёже тянется, нежно-нежно чужих губ касается, а потом отстраняется резко, обратно забирая бутылку, и убегает, язык вслед показывая. Серёжа смеётся опять, искренне радуясь, что может просто любоваться счастливой улыбкой и в глазах видеть только смешинки, а не всепоглощающую пустоту. — Ну ладно-ладно, наливай уже, — примирительно говорит Серёжа, усаживаясь на стул. Ваня разливает красноватую жидкость и на Пешкова поглядывает, протягивая ему полную рюмку. Сначала пьют с громким «за нас», потом с едва слышным Ваниным «за тебя, Серёж», а потом просто, заливаясь смехом и забывая даже чокаться иногда. Внутри тепло не только от крепкой настойки, но и от ощущения безопасности и всепоглощающего счастья. Пьяный Ванечка подливает постоянно, чуть промахиваясь периодически и оставляя на белой скатерти алые пятна, — Серёжа еле успевает осушать вечно полную рюмку, но продолжает улыбаться, разглядывая чужой профиль, красивый до умопомрачения. Ваня лишь грустно вздыхает, когда понимает, что бутылка пуста. Он к Серёже за поцелуями тянется и носом о шею трётся, совсем как кот — довольный и тёплый — на коленки чужие забирается и льнёт всё ближе, продолжая целовать безостановочно. В нём этой настойки больше, чем чего-либо ещё, мозги работать совсем отказываются, когда Ванечка Серёжино частое дыхание над ухом слышит и под футболку длинными пальцами забирается, оставляя на шее засосы. Его ведёт конкретно и от распирающего счастья внутри, и от близости такой долгожданной, и от горячей Серёжиной кожи, которая на холодных пальцах наверняка ожоги оставляет. — Ванюш, стой, — перехватывая чужие руки, опускающиеся к шнурку на штанах, говорит Серёжа. — Давай не будем. Не сейчас. Ваня смотрит непонимающе, моргая несколько раз, и с колен чужих слезает, садясь на стул рядом. Он глаза в пол устремляет, край футболки нервно теребя, а потом шепчет чуть слышно: — Тебе противно, да? — А в глазах уже слёзы, кажется, скопились от осознания собственной никчёмности. Он же просто шлюха, мальчик, который спит с мужиками за деньги, его не то что любить, его целовать, должно быть, неприятно. — Ты чего? Эй, посмотри на меня. — Серёжа свои ладони аккуратно на Ванины щёки кладёт, заставляя посмотреть в глаза. — Не смей так даже думать. Я просто не хочу, чтобы это всё было из-за того, что ты выпил. Я хочу по-настоящему, Вань. На трезвую голову, понимаешь? — Правда? — Боже, Ванечка. — Серёжа понятия не имеет, как рассказать, насколько «правда». Потому что это самое искреннее и сильное, что Пешков когда-либо испытывал. Он чужое лицо поцелуями покрывает, шепча все комплименты этого мира, потому что Ваня их на самом деле заслужил, он, как никто другой, достоин любви и трепетного отношения. Он всё ещё ангел и самое лучшее, что было в Серёжиной жизни. — Правда, самая настоящая правда. И Ваня верит, конечно, потому что не умеет с Серёжей по-другому. Он всецело готов себя ему отдать несмотря ни на что, простить всё на свете готов просто ради того, чтобы его целовали и обнимали крепко, убаюкивая, — так, как только Серёжа умеет. Прожить неделю вдалеке от цивилизации, быстрого интернета и нескрипучей кровати оказывается сложнее, чем оба думали. Поэтому трёх дней затворничества за городом хватает, чтобы убедиться в том, что пора возвращаться домой. Серёжа последний раз оглядывает маленький домик, едва зеленеющие деревья, виднеющиеся из окна, и обещает сам себе, что они ещё обязательно сюда вернутся, когда впереди снова будет несколько летних месяцев. По приезде домой получается ещё немного отдохнуть и провести время вместе, пока неделя не заканчивается, а вместе с ней и мини-отпуск. Ваня нехотя возвращается в университет. Серёжа с переменным успехом пытается совмещать учёбу и работу, устаёт вечно, и только Ванечка с неиссякаемым оптимизмом и заливистым смехом спасает в череде этих серых будней. Хочется послать всё нахуй, когда компьютер тупит и выдаёт ошибку, когда заказчики просят по миллиону раз переделывать оформление и текст, когда автоматы по всем предметам проходят мимо Серёжи. Но Ваня целует нежно, готовит чай по маминому рецепту с успокаивающими травами и говорит, что всё будет хорошо. Но личное успокоительное в виде прелестного Ванечки вдруг сообщает о том, что ему срочно нужно уехать к родственникам на свадьбу: «Буквально на недельку, Серёж, я тебе звонить буду». Звонит, конечно, по три раза в день, а то и чаще, написывает бесконечно, но это всё равно не то, потому что за пару месяцев Серёжа настолько привык к тому, что Ваня рядом, что теперь просто не получается довольствоваться картинкой в телефоне. — Блять, ну ты хоть лицо своё покажи, ты мне позвонил, чтобы я на обои любовался? — ноет Серёжа, вставая с рабочего места и усаживаясь поудобнее на кровати. — Да погоди ты, я только в душ сходил, дай мне голову вытереть, будь человеком. Серёжа лишь вздыхает и устало прикрывает глаза, чуть ли не засыпая — усталость даёт о себе знать, всё-таки работать ночами напролёт не самая лучшая идея. А когда он, наконец поборов сонливость, снова смотрит в экран, то замирает в изумлении, потому что создаётся ощущение, что Серёжа реально уснул и перенёсся в мир фантазий. Ваня стоит с полотенцем в руках и влажные волосы вытирает, пока капельки воды стекают по оголённому торсу. — Рассказывай, что делал сегодня? — продолжая поправлять волосы, спрашивает Ваня. А Серёжа вопрос даже не сразу уловить успевает, продолжая неотрывно смотреть на Ванино изображение в телефоне. — Приём, уснул что ли? — Уснул. Так заебался, ты не представляешь. — Опять заказчики ебут? — Серёжа устало кивает в ответ и ложится на живот, смешно согнув ноги. — Возьми перерыв, всех денег мира, Серёж, не заработать. Просто отдохни денёк, расслабься. — Я откинусь тут один отдыхать, может, ты пораньше приедешь? — Пешков губу игриво закусывает и глазками стреляет прямо в камеру. — Как я тебе пораньше приеду, если свадьба только завтра? — А нахуя ты тогда туда так рано укатил, ну блять, ну Вань. — Ты знаешь, что с моей мамой спорить бессмысленно. Через три дня буду дома, потерпи чуть-чуть. Но терпеть сложно, когда Ваня всё ещё без футболки перед ним щеголяет, демонстрируя подтянутый живот с виднеющимися кубиками пресса. Мокрые волосы спадают на лоб, а Ванечка губы облизывает слишком непристойно, как Серёже кажется. — Серёж, ты опять застыл, пойди поспи, пожалуйста. — А Пешков думает, что совсем не сон ему сейчас нужен, а Ваня рядом, потому что в штанах становится слишком тесно, а тоска по нежным касаниям и живой улыбке, не ограниченной экранном телефона, становится просто невыносимой. Серёжа прощается спешно, обещая обязательно лечь спать и дать организму отдохнуть, но молодой организм сейчас прямым текстом намекает, что расслабиться нужно немного по-другому. И Пешков проклинает Ванину привычку ходить без футболки, проклинает эту идиотскую свадьбу родственников и несколько сотен километров между ними. Сейчас, когда их столько разделяет, Серёжа по-настоящему задумывается о том, как он вообще раньше жил без Ваниного тихого «я останусь?» после полуночи, когда Пешков уже уверен, что точно останется, без всяких разрешений. Теперь, в принципе, сложно представить одинокие вечера. Заливистый смех, почти не прекращаясь, наполняет квартиру, в Серёжином шкафу очень компактно расположилась парочка Ваниных вещей — абсолютно бессмысленно, кстати говоря, потому что Бессмертных больше предпочитает подворовывать Серёжины огромные толстовки. На тумбочке даже совместная фотография стоит — дань памяти старой привычке. И от этого так хорошо внутри, потому что Серёжа раньше и не задумывался, что можно быть настолько счастливым. Пешков не уверен, что это любовь, в том её проявлении, как это принято считать, но чувства внутри растут постепенно, с каждым новым взглядом на Ваню. Несмотря на то, что они знакомы, кажется, бесконечность, каждый раз получается увидеть в зелёных глазах что-то новое. Ваня умеет удивлять, восхищать и, само собой, влюблять. Серёжа, если честно, даже ревнует иногда, когда по вечерам в парке на Бессмертных слишком уж откровенно заглядываются длинноногие девочки с глубоким декольте. А Ванечка убеждает всегда, что ему больше по душе тёмные кудри и растянутые свитера, и обязательно чужую руку перехватывает, проглаживая нежно пальцы в доказательство. Ваня уже давно избавился от слишком искусственных фотографий в Инстаграме, забыл, что такое справляться со всем в одиночку и открывать глаза по утрам без желания жить. Иногда он всё ещё вздрагивает по ночам, просыпаясь от кошмаров, но Серёжа обнимает крепко-крепко и на ухо шепчет, что всё будет хорошо. И Ваня верит, он всегда подсознательно верил, что когда-нибудь станет легче и в его жизни снова засветит солнце. И сейчас у него есть своё персональное, которое улыбается лучезарно через экран телефона и очень просит поскорее вернуться. И Бессмертных улыбается, уже стоя на пороге Серёжиной квартиры, и всё не может решиться позвонить, какая-то детская неловкость вдруг накатывает, но стоит вспомнить родной запах и тёплую Серёжину кровать, как он жмёт сильно на звонок и в нетерпении дёргает ручку двери. — Вань? — Пешков в улыбке расплывается, прижимая к себе. — Ты же завтра должен был приехать. — Ну ты же сам меня умолял, чтобы я пораньше приехал. — Мог бы сказать, я бы встретил. — Сюрпри-из, — тянет Ваня, скидывая с себя обувь и вновь обвивая Серёжину шею руками. Он носом по щеке ведёт, блаженно прикрывая глаза, и наощупь чужие губы находит, целует не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. Серёжа дышит рвано, поцелуй углубляя, и Ваню к стенке прижимает. Не получается оторваться от него, потому что неделя без касаний — почти смертный приговор для тактильного Серёжи, потому что скучал дико и отпускать больше не намерен. — Скучал? — как будто читая мысли, шепчет прямо в губы Ванечка и ухмыляется нахально, опускаясь ниже к шее. — Ты издеваешься? — Серёжа словами не способен передать, как скучал, он лишь Ваню на руки подхватывает и в спальню уносит, бросая улыбающегося Бессмертных на кровать и следом рядом падая. Пешков частые поцелуи по всему лицу оставляет, потому что хочется всего-всего зацеловать, не упуская ни миллиметра. От Ванечки всё ещё пахнет сладкой ванилью — персональный Серёжин афродизиак. Да и сам Ваня с ресницами подрагивающими и ни капли не смущённой улыбкой выглядит так, что крышу сносит. — Можно? — Бессмертных глазки чуть щурит и пальцами оголённой кожи под футболкой едва касается. — Тебе всё можно. — Абсолютно точно всё. И дело даже не в возбуждении, которое кроет, когда острые ноготки чуть спину царапают, и не в губах полуоткрытых, манящих до невозможного сильно, и совсем не во влажных поцелуях в районе ключиц. Дело в чувствах, которые пылают внутри с неистовой силой при одном взгляде; нежность мешается с диким желанием — бешеный коктейль удовольствия, которым не получается насытиться. — Серёж, ты меня только ради этого зазывал? — Вань, я щас передумаю. — Ваня лишь мычит в ответ несогласно и совсем футболку с Серёжи стягивает, принимаясь грудь поцелуями покрывать. Он языком по соскам проходится, потом чуть прикусывает, играясь. Серёжа стонет протяжно от неожиданности и в отместку сам нежную кожу за ушком кусает. У Ванечки в глазах огоньки дьявольские, а на щеках румянец совсем детский. Он то сладкие поцелуи на губах оставляет, то сучий нрав наружу выпускает и пальчиками совершенно случайно вниз по животу опускается, проглаживая невесомо сквозь ткань штанов. Серёжа на это его сильнее в кровать вжимает и тоже под чужую толстовку пробирается, тонкую талию оглаживает нежно-нежно и в шею утыкается, поглубже вдыхая дурманящую ваниль. — Какой ты красивый… — утопая в зелёных глазах, шепчет Серёжа и смотрит восхищённо, совсем как на ангела. Ване от такого странно и непривычно, он замирает на мгновение и отстраняется, усаживаясь к стенке. — Ванюш, ты чего? — Серёжа обеспокоенный взгляд в его сторону бросает, но дистанцию сохраняет, на всякий случай. — Это так… — Он губы поджимает и сглатывает нервно. — Просто я привык развратно и грубо, меня никогда не целовали так и не гладили. Мне… — Ваня морщится, обнимая себя руками, и головой мотает — пытается стереть картинки прошлого из головы. — Тебе не нравится? — Очень нравится, просто я боюсь, что не заслужил такого и тебе неприятно, потому что я… — Ванечка. — Серёжа двигается совсем близко, обнимая за плечи. — Ты заслужил всего мира и каждого поцелуя, ты не виноват, что тебе пришлось всё это пережить, я готов тебе каждый раз это говорить и доказывать. Если ты не хочешь… — Хочу, просто… Я не умею, как надо. — Надо так, как ты чувствуешь, просто будь собой и говори, обязательно говори, если что-то не так, ладно? Ваня кивает робко и к губам Серёжиным припадает, как к спасительному кислороду. Только с ним получается быть собой, только он понимает и принимает любым, раскрывая объятия и проглаживая нежно. Ванечка успокаивается, когда тёплые руки с плеч обратно на талию перемещаются, и сам в ответ кудряшки перебирает — так трепетно, что у Серёжи мурашки невольно бегут по оголённой спине. — Всё хорошо? — спрашивает Серёжа чуть слышно и в глаза заглядывает, чтобы уж точно убедиться. — Да. — Ваня улыбается краешками губ и как бы в доказательство своего беспрекословного доверия толстовку снимает и на пол откидывает. Он готов перед Серёжей не только физически голым оказаться, но и морально, с душой покалеченной нараспашку и шрамами на сердце. Потому что не осудят, потому что у них всё по-настоящему — без наигранности и фальши. Ване пришлось многое пережить — Серёжа понимает, он поэтому со всем трепетом к нему относится, доказывая, что заслужил, как никто другой заслужил любви и заботы. Пешков даже ремень Ваниных джинсов аккуратно совсем расстёгивает и целует опять так, что в животе снова бабочки оживают от того, насколько робко и непорочно всё это. — Серёж, ты не обязан, — замечая, как Пешков на пол садится у края кровати и смотрит снизу вверх глазами горящими, почти шепчет Ваня. — Я хочу, Вань, потому что ты — это ты, и мне плевать на твоё прошлое и то, что думают о тебе другие. Я никогда не считал тебя таким, поверь. — Он по бедру тёплой ладонью ведёт, заставляя расслабиться, и снова принимается джинсы расстёгивать, улыбаясь счастливо. Ване кажется, что это всё фантазия или мечта, он не верит в то, что заслуживает чего-то большего, чем просто фиолетовые засосы и «хорошая сучка» на волне оргазма. Но Серёжа одежду тихонечко стягивает и смотрит так восхищённо, что Ваня от одного этого взгляда готов вознестись на небеса. И, кажется, лучше уже быть не может, но Пешков всё тело поцелуями покрывает и коленки поглаживает — Бессмертных от таких касаний успокаивается всегда, стоит только Серёже тёплой ладонью провести по молочной коже, как он плавится, подобно пломбиру на солнце. — Просто расслабься, хорошо? — и улыбается так привычно, пока карие глаза лучатся светом, который только одному Ване готов темноту разгонять. Ваня слушается и пальцами перестаёт край пледа нервно сжимать, выдыхая спокойно. Он вниз смотреть отказывается, потому что щёки и так румянцем горят, а стоит увидеть Серёжу на коленях у его ног, как точно-точно потеряет остатки разума и последнюю связь с реальностью. Серёжа облизывается и губами припадает к головке, посасывая медленно, Ваню от неожиданности на кровати подкидывает, а стон сам собой вылетает, разбавляя тишину комнаты. Бессмертных привык стонать с напускной развратностью до боли в горле, пока внутри вместо удовольствия пустота и ненависть к себе, но сейчас совершенно искренне всё получается, и он лицо прикрывает, стараясь быть тише. — Не надо. — Серёжа чужую ладонь у закрытого рта перехватывает и пальцы переплетает со своими. Ваня жмурится и голову назад закидывает, когда Серёжа сильнее насаживается, почти всю длину вбирая. Чужие стоны слух ласкают, и это возбуждает лучше любых влажных фантазий и вылизанных до идеала порноактёров. — Серёж. — Он руку в тёмные волосы запускает, привлекая внимание, и снова выдыхает рвано, когда Пешков по основанию языком ведёт влажно и горячо. — Ты, если хочешь, можешь… — Уверен? — Да. — Ванечка за руки Серёжу на себя тянет и целует долго, все свои чувства пытаясь в этот поцелуй вложить. А потом опять к шнурку на Серёжиных штанах тянется, уже не так, как в прошлый раз, наигранно-смело, а робко совсем, пальчиками подрагивающими то ли от волнения, то ли от возбуждения, пытаясь развязать. — Эй, не волнуйся, давай я сам. — Пешков улыбается ободряюще и на щеке, всё ещё розовой от румянца, поцелуй оставляет. Ванечка на спину ложится, ножки пошире разводя, пока Серёжа забывает даже собственное имя, любуясь снова таким Ваней, открытым и настоящим. Пешков к тумбочке быстро тянется за смазкой и презервативами, попутно снимая с себя остатки одежды, и рядом садится. — Будет больно — говори, хорошо? Я не хочу, чтобы… — Серёж, пожалуйста. — Он смотрит умоляюще и бёдра от нетерпения вверх вскидывает, всем своим видом демонстрируя, что готов и уверен на все сто. Пешков кивает и по Ваниной груди оголённой аккуратно рукой ведёт, пока один палец ко входу подставляет и, получая от Вани согласное мычание, вводит осторожно. Бессмертных вдыхает глубоко и расслабиться пытается, утопая в карих глазах, в которых столько заботы и чувств, что захлебнуться можно. Серёжа ещё смазки выдавливает и второй палец добавляет, внимательно наблюдая за реакцией, а Ваня глаза от удовольствия закатывает, когда Пешков в нужную точку попадает. — Ты чёртов ангел, Вань. — С придыханием говорит Серёжа, закусывая губу, потому что всё это с ума сводит: и Ванино дыхание частое, и стоны его едва уловимые, и сердце, которое трепещет внутри от каждого взгляда. Ваня улыбается, обратно глаза прикрывая, и в спине прогибается, чувствуя внутри третий палец. Ему плевать на неприятные ощущения и поскрипывающую кровать, когда Серёжины губы нежно накрывают и отвлекают от всего мира — это собственный рай на земле, за который Ваня готов продать свою грешную душу без раздумий. Бессмертных морщится, когда ощущает внутри непривычную пустоту, и губы кусает в ожидании. Он доверяет Серёже всего себя в этот момент, от макушки до кончиков пальцев, потому что знает, что не предадут, потому что его сердце на другое не способно, оно уже, кажется, отдано Серёже безвозвратно и окончательно. Ещё много лет назад, когда он встретил красивого мальчика с карими глазами и новой машинкой, который подошёл познакомиться и пообещал защищать от приставучих насекомых и соседских мальчишек, когда впервые поцеловал под водкой и с всепоглощающим чувством вины внутри, когда спустя почти четыре года всё ещё носил тоненькое колечко на пальце, напоминающее о большой любви и большой боли, когда сквозь тёплую ткань пледа почувствовал чужие руки на плечах и понял, что снова сдался без шансов на сопротивление. Серёжа снова свои пальцы с Ваниными переплетает — так всегда намного спокойнее, — а второй рукой по члену презерватив раскатывает, изучая лицо напротив. У Вани в глазах ни страха, ни сомнений — одно доверие и желание, забравшееся под ресницы. Пешков член ко входу подставляет, чуть разводя Ванины ноги, и вдыхает глубоко. Он входит медленно, пока Бессмертных сам на локтях не поднимается и бёдрами вперёд не начинает толкаться от нетерпения. Жарко и до невозможного приятно, потому что эмоции заполняют всё существо, потому что Ваня в солнечных лучах, падающих на кровать, выглядит просто божественно, потому что это всё по-настоящему. Это всё по любви, которая томилась внутри долгие годы. С Ваней не хочется резко и быстро, с ним можно только нежно и аккуратно, размеренно толкаясь и продолжая восхищаться его красотой. А Ваня никогда ни о чём другом не мечтал — он всегда хотел, чтобы его любили. Вот так просто, как только Серёжа умеет. Чтобы спрашивали о самочувствии и целовали в лоб, срывали искренние стоны с губ и заставляли закатывать глаза от удовольствия, чтобы на этот раз точно навсегда. Потому что серебряные колечки всё ещё аккуратно сидят на пальцах, которые цепляются друг за друга, пока волна эйфории накатывает, принося не только оргазм, но и уверенность в том, что страха и темноты больше нет — есть только светлое завтра и улыбка на родном лице. — Спасибо. — За что, Вань? — За то, что ты снова рядом.