Немного о потерянных и найденных

посмотри, всё несерьёзно, всё это — игра никто не прав, и все попытки, если честно бесполезны

Город контрастов медленно сводит с ума. Холодно-жарко-холодно-жарко-холодно. Только в парадных ненадолго задерживается прохлада, медленно исчезая к полудню. Стас думает, что понимает Родиона Раскольникова. Матушка распекает его в душном зале уже полтора часа и останавливаться, похоже, не собирается. Достается за все: за лак на ногтях, за шевелюру, за гитару на одно плечо, за одежду и за дурацких Дэна с Ромом, что ждут его за воротами этого неприятного места. — Станислав, Вы меня вообще слушаете? — Родя за ее спиной округляет глаза, и только тогда Бестужев понимает, что надо ответить. — Да, mère, — его тон остается холодным, когда он почтительно опускает голову. Ему незачем слушать: он и без того знает все. Что разочаровывает, что заставляет матушку грустить, что она на него так надеялась, а он смеет отказываться от их с отцом благодетели. Что он чудовище и урод, который не хочет исправиться. — Повторите. — Он поднимает взгляд, отрываясь от рассматривания паркета и вырываясь из своих мыслей. Выпрямляет спину и, тихо выдохнув, повторяет обрывки всех их диалогов: — Никакой литературы и пошлых стихотворений. Никакой гитары и музыки. Никакого общения с Денисом или Романом. Только поступление в юридический. — Последнее в этой звенящей тишине звучит, как приговор, но матушка счастливо улыбается: — Умница, — она кивает. — Теперь поднимайся в свою комнату и готовься к экзаменам. — И, меняя улыбку на холод, продолжает: — Иначе Вы на все лето окажетесь под домашним арестом. Стас смотрит ей в глаза. Злобно, с вызовом. Они никогда не поймут друг друга. Он резко разворачивается в сторону двери. — Станислав! — Она произносит его имя на польский манер, — похоже, крайне раздражена, — но ему уже как-то все равно. — Вернитесь сейчас же! Вы меня слышали? Он думает, что вряд ли вернется сюда в ближайшие несколько дней. Или месяцев, если повезет. У него здесь — ничего важного. Только громкие крики, злые проклятия, тающий, как воск в жаре, лоск и желания матери, которая видит в них своих детей. Стас другой: Стас — гитара, длинные волосы, плохие привычки вроде громкого смеха, чтения малоизвестных стихов и сидра в холодных парадных чужих домов. Стас не хочет жить здесь, в этой бесчувственной лепнине и "родовом поместье" (откуда оно у них вообще? будто в России совка не было). Да и не Бестужев он, скорее Чернявский или вообще Дворецкий, — и плевать, что пошло и без вкуса. Он не адвокат. Он — певец, актер, музыкант, художник, почти мастер-на-все-руки — в общем, главное разочарование Оскара Александровича и разбитое сердце Варвары Петровны. Он распахивает дверь и со всех ног бежит к закрывающимся воротам. Успевает передать гитару Дэну, а сам перелезает через кованую ограду. И, спрыгивая на землю, громко-громко смеется. От выброса адреналина ли, еще от чего-то — он и сам не понимает. Но Гончаров смеется вместе с ним, да и Ром позволяет себе легкую улыбку. Варвара Петровна из дома уже не выходит, — видимо, считает это ниже своего достоинства. На телефон приходит смс — скорее всего, от Роди, — но Стас решает не читать. Незачем портить себе настроение, верно? На улице снова стоит сумасшедшая жара, и он осматривает свою одежду: черные джинсы и рубашка. Да, определенно лучший выбор в плюс двадцать пять. Хмыкает своим мыслям и закидывает ремешок чехла на плечо.

***

— Что делать планируешь? — Тихо спрашивает Ром, когда Стас ненадолго прекращает играть. Дэн уходит, чтобы купить очередную бутылку воды. Питерское солнце нещадно греет макушку, и Бестужев не понимает, почему он согласился играть в такую жару. Они стоят в тени около канала Грибоедова, но это не помогает: гитара и аппаратура безжалостно греются и Стас только надеется, что они не падут смертью храбрых в самый ответственный момент. — Честно? Плевать. Уйду куда-нибудь, может, у Сохатого поживу пока. У меня сейчас как раз отборочные. Тем более я уже совершеннолетний, они не вправе возвращать меня обратно. И вообще, зачем о них? Пошли они нахуй, — злится. Сжимает кулаки до отпечатавшихся следов ногтей. Ром аккуратно накрывает его руку своей. — Хэй. Мы тут. Мы рядом. — Стас читает тихое "я рядом" между строк. И почему-то выдыхает. Дэн возвращается к ним, размахивая пол-литровой бутылкой. Бестужев тут же выхватывает ее, осушая почти половину несколькими глотками. Произносит с сожалением: — Надо было больше брать. — Там уже не оставалось ничего. — А я говорил, что надо в Дикси идти, а не в эту деньгосдиральню. — Ну да, отправь топографического кретина в другой город. — Ром шутливо ударяет Дэна в плечо. — Ладно, плевать. Он снова тянется к гитаре. Идет по классике: Стрыкало, Нервы, щиты, а после и вовсе Бумбокс и Жуки. Ром подходит к прохожим, а Дэн... Дэн отдыхает, прислонившись к стене дома.

***

К восьми вечера жизнь налаживается. Температура понемногу падает, а народу становится больше. К девяти они решают уйти. Приезжает Петя — забрать аппаратуру и посетовать на погоду. Стас улыбается ему, кивает на пару скучных жалоб, а потом отворачивается. Ему в принципе на Петю как-то плевать, — пусть делает что хочет, лишь бы забрал эти пять килограммов и запутанные провода. Свою гитару он ему ни за что не доверит. От воды скользит освежающий ветерок, и Бестужев позволяет себе прикрыть глаза. — Красиво, — тихо произносит Ром. Стас чувствует, как чужая голова опускается на его плечо. По спине проходит дрожь. — Очень. Бодрый голос Дэна оглушает: — Ну что, куда теперь? — Они оба подпрыгивают. Оборачиваются почти синхронно. У Дэна — улыбка во все тридцать два и хитрый прищур, будто у демона. — Предлагаю в бар. Не знаю как вам, но мне просто хочется напиться. "Нажраться в ебеня, чтобы все отпустить", — слышит Ром. Переглядывается с Дэном — видимо, пиздец. Но Гончаров лишь усмехается: — Заметано. Можем идти куда угодно — мы почти на Невском — выбирай! — Стас отрывается от своих мыслей. — Окей. — И ведет их куда-то хрен знает куда. Ром и Дэн ему доверяют. Это нормально — Стас шарит за город, за музыку, за литературу... Сложно найти только то, в чем Стас не шарит. А так вообще заебись.

***

ты можешь ебаться с другими поэтами

но не смей носить их сборники в сумке

и читать их стихи наизусть

Стас редко пьет до несостояния. Это нормально. Он просто не напивается. Может, чуть краснеют скулы, может, чуть путаются ноги, может, он ведет себя чуть раскрепощённее, но больше — ничего. Иногда он это ненавидит. Они сидят в баре пару часов, — но этого хватает, чтобы солнце успело зайти, а духота смениться холодом. Стас мимоходом думает, что теперь его джинсы очень кстати. На Невском зажигаются огни. За спиной все еще болтается гитара, ощущаясь чуть тяжелее. Мимо на высоких скоростях проезжают машины. Небо кажется иссиня-черным, — и как назло, там не видно ни одной звезды. Вокруг становится слишком много народу, и хочется скрыться куда-нибудь подальше от этой толпы. Дэн прижимает к себе честно выигранную бутылку дешевого пива. Стас думает, что ему хватит, хмыкает, но не говорит ничего вслух. — Давайте уйдем отсюда? — тихо просит Ром почти ему на ухо, и Стас ныряет в подземный переход. Народу становится чуть меньше. Стас шарится по карманам, пытаясь найти хотя бы что-то похожее на пачку, но те как назло оказываются пусты. — Черт! — шипит он сквозь зубы. Дэн нагоняет их, широко улыбаясь и салютуя выигранной бутылкой. Делает глоток и чуть морщится: — Ну и дрянь! — заключает скорее весело, чем расстроенно. — Никогда такой не пил! — Что они тебе дали? — спрашивает Ром, отбирая у Гончарова бутылку. Нюхает и выносит вердикт: — Пахнет нищебродством. — Блин, точно, ты в этом эксперт, — смеется Дэн. — Даже не упоминай, — закатывает глаза Ром. — Ни у кого закурить нет? — Хрипло спрашивает Стас, обращая на себя внимание. Дэн показательно выворачивает карманы: — Нихуя. — Бестужев оборачивается на Рома, но тут же осознает: тот не курит. — Ну и плевать, — они выходят на какую-то малолюдную улицу, и Стас уверенно ориентируется в запутавшихся в проводах зданиях, трамвайных путях и пустых дворах. Он вырывается вперед, погруженный в свои мысли. Где-то на фоне Дэн читает Маяковского (нет, ему точно хватит), нарушая спокойствие громким "Лошадь, не надо. Лошадь, слушайте — чего вы думаете, что вы их плоше? Деточка, все мы немножечко лошади, каждый из нас по-своему лошадь". Стас с ним даже почти согласен: Маяковский здорово вскрывает нарывы и бередит раны, но... ему, сейчас, наверное, нужно не это. Он поднимает взгляд вперед. Смотрит по сторонам. Рядом устало плетется Ром, чуть позади — Дэн с невидимым духом Маяковского. И он решается. Поворачивает голову, ловя недоумение в чужих глазах: — Вы счастливы? — Что? — Ром поднимает брови. Определенно не ждал этого вопроса. Небо светлеет, становясь сине-голубым. Приближается белая ночь. Стас усмехается и продолжает: — Не скажете? Едва ли. И лучше — пусть, — и читает это стихотворение дальше. Позволяет себе смотреть в глаза Рома, позволяет себе играть — и одновременно оставаться собой. Немного меняет слова, чуть путается в строфах, — но большинство помнит наизусть. Смеется, когда глаза Рома загораются пониманием. И сглатывает, когда тот перебивает почти в самом конце: — Почему ты читаешь мне лесбийские стихи Цветаевой? — Стас внезапно улыбается почти-делано и почти-беззаботно. Смотрит с полной серьезностью: — Ну извини, что у нее нет гейских стихов. — Нет, я имею в виду... ты можешь просто меня поцеловать, — во взгляде Рома — озорной блеск, отражение фонарей и тепло летней ночи — даже если летние ночи в Питере редко бывают теплыми. — Я... — за спиной слышатся строки очередного стихотворения Маяковского и кажется, в этот раз Дэн обращается уже к скрипке. Стас не может его винить: оркестр всегда бесчувственно смотрит, когда плачет хоть кто-то. — Я думаю, мы оставим это на другое время. Но я запомню, — усмехается он. Подходит к Дэну, выхватывая у него полупустую бутылку. — Чел, тебе хватит. — Ой, иди ты к черту. — Гончаров выпячивает губу. — Мы сейчас спустимся в метро и если тебя не впустят потому что ты малолетний алкаш, я за тебя впрягаться не буду. — Бука! — Здравомыслящий человек. — Бесишь.

***

Ром вводит код на домофоне, пока Стас придерживает Дэна. Тот, кажется, находится в состоянии где-то между райским блаженством и адскими муками, но пока на это все равно. Не все равно будет завтра, но Стас предпочитает оставить это будущему себе. Ром поднимается на этаж выше и тихо матерится: — Лифт сломался. — Заебись. Подниматься им всего лишь на пятый этаж, и это даже не так страшно, но силы покидают Дэна где-то на третьем. На четвертом Стас заебывается его тащить. — Сыграй что-нибудь, — просит Дэн, приваливаясь спиной к стене. Стас хмуро смотрит на него, потом включает телефон, — экран разрезает темноту безбожной яркостью, — и тыкает в Гончарова временем: — Сейчас почти два. Вряд ли твои соседи обрадуются. — Сейчас лето. Мои соседи вряд ли остаются дома. Половина квартир вообще пустые. — Стас умоляюще смотрит на Рома. Но тот почему-то тоже за. Он улыбается: — Ну ты же вряд ли будешь орать во все горло. — Я думал, смысл гитары именно в этом. — Зря думал. — Ладно. Стас ставит чехол на ступеньку, медленно открывает. Подъезд множит даже тихие звуки, превращая их в бесконечное эхо, и даже страшно предположить, какая будет акустика и сколько людей они успеют разбудить. Но Ром все еще ободряюще смотрит на него, а Дэн показывает палец вверх, другой рукой пытаясь достать телефон, — хочет снять то ли в какую-то соцсеть, то ли просто на память. Он на пробу проводит рукой по струнам. Выходит не так плохо, и Стас даже думает, что он успеет сыграть пару песен, прежде чем соседи Дэна вызовут полицию. Ставит первый аккорд. — Пойми, прошу... — Смотрит на гриф, а потом переводит взгляд на Рома. У того, кажется, перехватывает дыхание — он понимает. — Ты очень-очень мне важна. — Волосы падают на темный корпус, и Стас заправляет прядь за ухо, на пару секунд убирая руку со струн. — Пойми, ведь я тобой дышу... Ты в это вряд ли влюблена. Снова находит взгляд Рома. Видит его невозможно влюбленные глаза и думает, что споет ему все что угодно: Земфиру, Нервов, Наутилуса, Аквариум... Да все что угодно, лишь бы Ром смотрел на него вот так, — счастливо и вдохновленно. — Я слишком влюблен. Я снова начал слушать Земфиру, листая твои фото в альбомах, вникая... — ...в тебя тысячу раз. Я слишком влюблен... — Волосы Стаса снова спадают вниз, закрывая обзор, но он слышит голос Рома — и это кажется слишком важным сейчас. — Я снова буду ждать тебя дома в бессмысленном поиске глаз. Стоит закончить первый припев, как слышится скрип открывающейся двери. Дэн оказывается не прав — в квартирах остаются люди и прямо сейчас, в два часа ночи, они втроем мешают всем спать. Оттуда раздается громкое мужицкое: — А ну заткнулись! — и Стас замолкает, не желая натыкаться на проблемы. Все-таки, ему тут еще жить. Они поднимаются с холодных ступеней. На улице почти-светает, — небо наливается предрассветной синевой. Он впервые думает, что все будет хорошо.