Исправить тебя

      Среди его ежедневных задач, тех что были тесно связаны с уговором о наказании, самым частым было переписывание книг и связанная с этим работа над каллиграфией. Но временами Ханьгуан-цзюнь придумывал и требовал что-то новенькое. И для Вэй Усяня становится полнейшей неожиданностью сегодняшнее.       Они находятся на стрельбище, несколько поодаль от основных тренировочных площадок. В клане Гусулань основной упор ставится на духовном развитии и умении драться на мечах, поэтому стрельбище адепты посещают крайне редко. Более-менее стрелять все они умеют, так как это нужно для общего развития, но всерьез в бою на этот навык никто из них опирается, отдавая предпочтение мечу, а не луку. Благодаря этому они с Ханьгуан-Цзюнем сейчас здесь совершенно одни. Но по той же причине Вэй Усянь не понимает зачем его господину это, раз стрельба из лука столь бесполезна в понимании его клана.       Хотя, с другой стороны, может в том и состоит причина — Ханьгуан-цзюнь не считает лук и стрелы за серьезное оружие, которым Вэй Усянь мог бы всерьез навредить ему или какому-либо заклинателю в принципе, поэтому не видит угрозы в том, чтобы тот к ним прикасался.       За всё время пребывания здесь, вплоть до этого момента, Вэй Усяню никогда не давали в руки оружие, и у него даже не было возможности к нему приблизиться. Бичень Ханьгуан-цзюня и мечи снующих вокруг адептов не в счёт — они подчиняются лишь своим хозяевам и абсолютно бесполезны в чужих руках, особенно в руках человека без духовных сил, не способного такой меч даже толком удержать, не то что использовать. А учёт всякого рода ножей и острых инструментов на кухне и в других помещениях, с тех пор как в Облачных Глубинах появились рабы, тщательно ведется. Незаметно утащить что-либо не представляется возможным из-за постоянного наблюдения.       Раньше адепты даже временами обыскивали рабов при выходе из помещений где хранятся опасные предметы. И порой эти обыски оказывались куда более откровенными, чем того требовала ситуация, потому что адепты попросту наглели от вседозволенности и, под предлогом своей работы, внаглую лапали рабов. Чаще конечно доставалось хорошеньким девушкам, которых Вэй Усяню было искренне жаль, но и симпатичные юноши были по вкусу некоторым из них, потому их тоже временами не обделяли вниманием.       Его и самого пару раз настойчиво трогали во всех местах якобы в поиске оружия. Приходилось терпеть, хоть от этих прикосновений и было по-настоящему мерзко и стыдно. И очень хотелось поколотить наглецов, но теперешних сил для этого ему бы точно не хватило. Впрочем, огрызаться и кривиться они ему не могли запретить, так что в этом он совсем не сдерживался. Это при Ханьгуан-цзюне нельзя было выказывать недовольства, а также нельзя было грубить его родным и старейшинам, но с другими, рядовыми адептами, быть прям кротким он не был обязан. Особенно учитывая, что кроме лапания они ничего ему за это сделать не могли — синяки на его теле господин уж точно заметил бы.       К тому же, странное дело — прикосновения Ханьгуан-цзюня не вызывали в нем такой же реакции, как лапание со стороны других. Стыдно было, безусловно. И стыд же иногда провоцировал раздражение. Но настоящего отвращения от этого Вэй Усянь никогда не испытывал. Вообще.       Может дело было в том, что Ханьгуан-Цзюнь не был для него совсем уж чужим человеком, а потому физический контакт с ним воспринимался несколько проще на каком-то подсознательном уровне. Или же Вэй Усянь к нему в каком-то смысле просто привык за всё это время? Неизвестно. Но вот когда его вроде бы так же трогали другие люди — это всегда ощущалось слишком откровенно и пошло, его почти трясло от омерзения и хотелось отшатнуться и прекратить это как можно скорее.       Впрочем, стоит признать, что подобные случаи касательно него самого можно было пересчитать по пальцам и прекратились они довольно быстро.       В последний раз когда это произошло, много недель тому назад, это было случайно замечено Ханьгуан-цзюнем и тогда Вэй Усянь впервые по-настоящему испугался. Тогда, неожиданно завидев господина, он разом прекратил сыпать проклятиями в адрес лапающего его адепта, и мигом, каким-то неведомым образом смог его оттолкнуть, а следом потерянно задрожал, прижавшись к стене, не смея смотреть в прожигающие холодом глаза. Адепт, заметив Второго Нефрита, тоже разом побледнел и тут же начал говорить, заикаясь и беспомощно лепеча, мол проверка, ему показалось, что видел у Вэй Усяня за пазухой нож.       Ханьгуан-цзюнь тогда долго молчал, то ли слушая сбивчивые объяснения, то ли перебарывая вспышку гнева, которую Вэй Усянь однозначно заметил в его глазах в то короткое мгновение, когда осмелился в них заглянуть. И лишь спустя наверное минуту, медленно подошел ближе. Адепт, уже давно испуганно замолчавший, застыл немой статуей в ожидании, а Вэй Усянь всё еще смиренно стоявший на месте, так и не смел поднять взгляда, чтобы рассмотреть выражение глаз господина. За эти несколько минут он уже успел во всех красках представить как выглядел со стороны в тот момент когда адепт всем телом вжимал его в стену, запустив свои руки ему под одежду, и теперь отчаянно краснел от стыда. Хоть он и не был виноват в этой ситуации, его буквально разрывало от желания объясниться и невозможности это сделать, пока ему не позволят.       Но Ханьгуан-цзюнь не стал ничего спрашивать. Он замер напротив на какое-то время, а потом коротко приказал ему уйти.       Тем вечером, вопреки ожиданиям Вэй Усяня, господин вёл себя совершенно как обычно, и словом не обмолвившись о произошедшем. Разве что засосов на видных местах оставил гораздо больше, чем раньше, а прежде чем отпустить Вэй Усяня к себе, отрывисто бросил, что желает знать если кто-либо ещё к нему прикоснется. И Вэй Усянь, в тот момент торопливо запахивающий своё ханьфу после очередной близости, на секунду потрясенно застыл, а взяв себя в руки послушно пообещал рассказывать о таком. Но подобной необходимости больше не возникало.       Того адепта он не видел еще несколько дней, но когда увидел, не без мстительного удовлетворения заметил как тот морщится и время от времени выпрямляет спину и поправляет одежды на плечах. В сторону Вэй Усяня тот отныне практически не смотрел, и следил только за его руками когда Вэй Усянь работал на кухне — похоже теперь его действительно волновала лишь возможность кражи острых предметов.       После того случая поползновения в отношении других рабов со стороны адептов-стражников тоже почти сошли на нет. Видимо пример коллеги заставил остальных задуматься о возможных последствиях своих поступков, и, так как рисковать лишний раз никому особо не хотелось, адепты стали вести себя куда осмотрительнее и реже распускали руки. Самого же Вэй Усяня теперь даже обыскивать не смели. На всякий случай. Лишь внимательнее присматривали когда было нужно и всё.       Вэй Усянь тогда был очень удивлен произошедшему. На самом деле он очень опасался, что Ханьгуан-цзюнь посчитает его виноватым в той ситуации, но всё получилось с точностью до наоборот, и наказали не его, а пристававшего к нему адепта. Впрочем, если подумать, почему наказали адепта можно было понять: никто не имел права трогать то, что принадлежало Ханьгуан-цзюню, потому что тот всегда был ярым собственником во всём и очень не любил любого рода покушения ни на личные границы, ни на свои вещи. Как бы там ни было, независимо от движущих им мотивов, его поступок пошёл Вэй Усяню лишь на пользу, избавив его от неприятных «обысков».       Так или иначе, несмотря на все предосторожности имеющие место в Облачных Глубинах в вопросе рабов и их доступа к оружию, сейчас Вэй Усянь стоит на стрельбище, где то тут, то там, находятся луки и стрелы, и Ханьгуан-цзюнь, кажется, хочет чтобы Вэй Усянь взял их в руки и воспользовался.       Это пожелание крайне странное и, к тому же, бесполезное, но, если подумать, далеко не все задания Ханьгуан-цзюня имеют какой-то важный смысл или практическое применение. Порой, кажется, он требует чего-то только интереса ради, потому что ему просто нравится наблюдать за тем, как Вэй Усянь выполняет его приказы.       Вот и сейчас, Ханьгуан-цзюнь спокойно подбирает подходящий по размеру лук и протягивает его Вэй Усяню. Для себя выбирает практически идентичный и становится рядом. Потом берет стрелу с подставки, натягивает тетиву и стреляет прямо в центр мишени.       — Десять выстрелов. Твоя задача: хотя бы девять раз справиться не хуже меня.       Вэй Усянь пораженно моргает. Ханьгуан-цзюнь действительно хорошо стреляет, но, кажется, он не в курсе, что Вэй Усянь в этом деле просто мастер. Хотя в принципе, с соревнования лучников, устроенного пару лет тому назад орденом Цишань Вэнь, он ушёл ещё до его окончания, а потому наверное так и не узнал, что его победителем тогда стал Вэй Усянь.       Теперь же последний с сомнением смотрит на лук в своих руках и никак не может поверить в свою удачу. Неужели сегодня ему наконец, впервые удастся справиться со своим заданием? Так просто?       Дождавшись со стороны Ханьгуан-Цзюня кивка, разрешающего начинать, Вэй Усянь повторяет его действия, в результате чего стрела попадает аккурат возле уже воткнутой в мишень. Радости выказывать он не смеет и просто идет к мишени, выдергивает стрелы и возвращается обратно, складывая обратно на подставку. Следует еще по четыре идеальных выстрела, не уступающих друг другу ни в чем. Вэй Усянь даже невольно увлекается процессом.       Надо же, а он и забыл как на самом деле скучал по этому чувству. Когда-то давно, в Пристани Лотоса, они с Цзян Чэном и остальной ребятней целыми днями соревновались в стрельбе из лука. Правда, зачастую вместо мишеней предпочитали стрелять по воздушным змеям. Хорошее было время, беззаботное и счастливое.       Сейчас и место, и соперник, и обстоятельства совершенно другие, но Вэй Усянь всё равно испытывает некоторое удовлетворение от знакомой тяжести в своих руках. Натянуть тетиву, прицелиться, выстрелить. Метко, в самый-самый центр. Несмотря на долгое отсутствие практики, кажется, даже если завязать ему сейчас глаза, он всё равно не промахнется ни на цунь. Есть в этом процессе что-то привычное и медитативное.       Ханьгуан-цзюнь тоже оказывается довольно метким стрелком. Вэй Усянь невольно задерживает взгляд на профиле господина каждый раз когда тот натягивает тетиву. В этой холодной сосредоточенности явно присутствует какое-то особое изящество. Вэй Усянь всегда считал, что в стрельбе главное меткость (и последующее восхищение зрителей), не придавая значение тому как выглядит со стороны в подобные моменты. Но сейчас, видя плавность и точность движений Ханьгуан-цзюня, невольно завидует этой утонченности.       Когда его вдруг ловят за этим подсматриванием, Вэй Усянь краснеет и опускает глаза, цепляясь крепче за свой лук. Ханьгуан-цзюнь издает тихое «хм» и подходит ближе. Потом встает сзади, прижимаясь грудью к разом выпрямившейся спине.       — Правильно, держи спину ровно.       Он легонько поглаживает Вэй Усяня по животу, в вроде бы успокаивающем жесте, но эффект от этого совершенно противоположный — живот под ладонью напрягается. Рука смещается на бедро и немного давит.       — Правую ногу чуть назад… подбородок выше, — это тихим глубоким баритоном звучит уже прямо в ухо.       Вэй Усянь невольно сглатывает и повинуется. Ханьгуан-цзюнь ставит в правильное положение его руки, и вот Вэй Усянь стоит ровно в той же позе, что и он минуту назад, с идеально правильной осанкой и красиво натянутой тетивой. Вот только тело сзади не отстраняется, всё так же плотно прижимаясь к нему, но верхнюю половину держит некрепко, не мешая ему целиться. Физически не мешая, по крайней мере. Горячее дыхание над ухом, не менее горячая ладонь на бедре, и в довесок пах и живот, прижатые к его заднице и пояснице, как-то не очень способствуют концентрации. В результате чего Вэй Усянь попадает в этот раз в самый близкий к центру круг мишени, в нескольких цунях от стрелы Ханьгуан-цзюня, воткнутой именно там где нужно.       Он разочарованно вздыхает, а потом чувствует язык и зубы на мочке своего уха. Сердце еще взволнованнее продолжает свой бег, а кровь начинает громко стучать в висках, но Ханьгуан-цзюнь облизывает и прикусывает раз-другой, оставляет небольшой аккуратный засос прямо за ухом и отстраняется, слегка шлепнув его по заду в направлении мишени. Вэй Усянь на негнущихся ногах идет за стрелами, а вернувшись обнаруживает всё такого же собранного и спокойного господина.       После того, как тот делает очередной выстрел, Вэй Усянь опасается, что он снова подойдет и продолжит свои приставания, но Ханьгуан-цзюнь стоит на месте и лишь внимательно смотрит. Вэй Усянь переводит дыхание и немного приходит в себя, потом встает в показанную ему ранее стойку, дожидается одобрительного кивка и стреляет чётко в цель.       Как ни странно, оставшиеся выстрелы ему дают сделать без каких-либо препятствий и отвлеканий. Ханьгуан-цзюнь только наблюдает с легкой заинтересованностью во взгляде и, когда Вэй Усянь в последний раз попадает и смиренно ждет приговора, не веря в собственную удачу и в то, что тот всё-таки сдержит обещание, он, недолго покопавшись в мешочке, протягивает ему флакон с хорошо знакомым снадобьем.       — Можешь пойти сейчас к себе, сам достать и обработать. До завтра.       Вэй Усянь берет бутылочку дрожащими от шока пальцами, после чего Ханьгуан-цзюнь наклоняется и горячо шепчет ему в ухо:       — Но это не значит, что вечером я тебя не жду.       Вэй Усянь на подобную милость даже и не рассчитывал — он не настолько наивен. Так что рад уже тому, что честно заслужил. Хотя он прекрасно понимает, что захоти того Ханьгуан-цзюнь, с заданием справиться у него не получилось бы. Не оставь тот эту возможность с девятью выстрелами из десяти и не прекрати он отвлекать — ничего бы не вышло. Остается только надеяться, что он не задумал для него чего-то особенного на сегодня, похуже этой ежедневной докучливой неприятности.       О, насчет особенного Вэй Усянь видимо оказался прав — происходящее действительно оказывается несколько необычным.       Ханьгуан-цзюнь приказывает ему явиться в свои покои незадолго до отхода ко сну. Придя, Вэй Усянь обнаруживает его раздевающимся. Он с трудом отводит взгляд от гладкого крепкого живота господина — тот обычно почти не оголяется и только приспускает штаны, когда это необходимо. Сейчас же он избавляется от всего, оставаясь лишь в них, и тем самым невольно приковывая внимание раба к оголившимся участкам кожи.       Ханьгуан-цзюнь приказывает ему раздеться и лечь на кровать. Вэй Усянь привычно повинуется, и, немного поерзав, устраивается на спине в ожидании указаний или действий со стороны господина.       Но их не следует ни сразу, ни даже пару минут спустя.       Ханьгуан-цзюнь устраивается рядом, облокачивается на правую руку и так и замирает, просто разглядывая Вэй Усяня немного сверху. Долго. Даже очень.       Вэй Усянь смиренно лежит, сверля пустым взглядом потолок, лишь боковым зрением улавливая позу Ханьгуан-цзюня и не зная куда себя деть. Одно дело — выполнять приказы, концентрируя на них всё своё внимание, не давая себе особо размышлять над происходящим, и совершенно другое — лежать вот так совершенно обнаженным под чужим пристальным взглядом, не смея пошевелиться или прикрыться. Не то чтобы Ханьгуан-цзюнь не видел его голым и не разглядел уже все его самые стыдные места, но обычно в эти моменты Вэй Усянь был чем-то занят и ему особо некогда было раздумывать над всем этим.       А сейчас время идёт, совершенно ничего не происходит, но пристальный взгляд Вэй Усянь ощущает буквально кожей, из-за чего его затапливает смущением. Желание прикрыться невероятно сильное — от оказанного внимания неуютно и как-то уж очень волнительно. Сердце всё ускоряет свой бег и воздух в комнате будто бы накаляется, становясь горячее и гуще, с трудом попадая в лёгкие. Вэй Усянь глубоко и прерывисто дышит, но это чувство никуда не уходит.       Кажется целую вечность спустя звучит голос:       — Посмотри на меня.       Вэй Усянь послушно смотрит и от темного тяжелого взгляда ему становится еще неуютнее. Дыхание окончательно сбивается, из-за чего начинает немного кружиться голова. Господин тянет ладонь к его лицу и большой палец оглаживает губы. Вэй Усянь сглатывает и невольно слегка приоткрывает рот. Но палец, вопреки привычному ходу вещей, внутрь пока не торопится. Он медленно и дразнящие скользит вдоль нижней губы туда и обратно. Проходится по кромке зубов, щекочет кончик языка и проворно выскальзывает, едва язык дергается под прикосновением. Вэй Усянь не успевает толком осознать промелькнувшую нотку разочарования, как тот, еще влажный от слюны, касается соска, чем вырывает из его груди тихий удивленный стон.       Вэй Усянь следит взглядом за этим пальцем и видит (и, боже, чувствует!) очень знакомое движение туда-сюда. Точно так же пальцы Ханьгуан-цзюня обычно проходятся по струнам гуциня, извлекая из него прекрасные звуки. Сейчас вместо них слышны лишь тихие несдержанные стоны Вэй Усяня, который неверяще смотрит на собственный колом стоящий член, прямо за ласкающей рукой на своей груди. Он только сейчас это замечает, хотя вероятно, посмотри он вниз еще до того как его впервые коснулись, обнаружил бы то же самое.       И, если раньше у него было оправдание в виде терзающей чувствительные места внутри игрушки, сейчас крыть было нечем: он справился с заданием и потому был совершенно пуст там. Но возбуждение всё равно откуда-то взялось. Видимо Ханьгуан-цзюнь уже слишком хорошо знал как управляться с его телом, и то было ему целиком и полностью подвластно.       Когда Вэй Усяню кажется, что стимуляции пальца оказывается уже слишком много для обострившейся чувствительности на его груди, Ханьгуан-цзюнь наклоняется к нему и кусает твердый заласканный бугорок, одновременно обхватывая ладонью подрагивающую головку его члена. Вэй Усянь вскрикивает и кончает, выгибаясь и толкаясь в так вовремя коснувшуюся руку.       — На живот.       С трудом расслышав приказ сквозь шум в голове, Вэй Усянь неловко перекатывается и загнанно дышит в подушку, пытаясь прийти в себя и остудить разгоряченное тело и разум. Вот только последующие действия Ханьгуан-цзюня помогают с этим гораздо лучше — липкая от семени ладонь проходится между ягодиц и скользит вниз, смазывая вязкой жидкостью его вход и внутреннюю часть бёдер. Потом тот усаживается на его бёдра сверху и мгновение спустя Вэй Усянь чувствует горячий твердый член в ложбинке, проходящийся по сжатому пустому отверстию.       Паника от этого понимания накатывает мгновенно, прогоняя остаточную дымку от пережитого только что наслаждения. Вэй Усянь чувствует себя обманутым и донельзя испуганным.       Так нечестно! Вэй Усянь ведь выиграл, так почему… Он же даже не растянут и не смазан из-за этого. Неужели Ханьгуан-цзюнь изначально так и хотел? Обмануть дурацкой сделкой, а потом трахнуть, когда Вэй Усянь меньше всего этого ожидает? Это ведь будет чертовски больно. Он совсем не готов к этой огромной плоти скользящей сейчас между ягодиц и трущейся о беззащитно сжатое колечко мышц.       Тем временем ствол сдвигается чуть ниже и к входу приникает большая головка. Вэй Усянь вздрагивает и стискивает зубы на подушке, готовясь терпеть и отчаянно сдерживая подступающую истерику. Гладкая нежная головка кружит и трется вдоль входа. Горячие руки почти до боли растягивают ягодицы в стороны, открывая вид на пульсирующее от страха отверстие. Кончик члена оглаживает края раз-другой, а потом внезапно скользит вниз вдоль мошонки.       Губы господина внезапно прихватывают кожу на лопатке Вэй Усяня и голос, в котором ему чудится едва уловимая насмешка, звучит в самое ухо:       — Я же обещал.       Точно, Ханьгуан-цзюнь ведь никогда не лжёт. Но до этого момента Вэй Усянь так же думал, что тот никогда не шутит.       Руки сдвигаются на бедра и надавливают.       — Сдвинь ноги как можно сильнее.       Вэй Усянь сначала медлит, все ещё немного испуганный и растерянный резкими переменами, а потом выполняет приказ, будучи ещё не в силах поверить в происходящее.       Ханьгуан-цзюнь ложится сверху, прижимаясь голой грудью к его спине и настойчиво целует и кусает его загривок. Вэй Усянь, не дожидаясь приказа, наклоняет голову, давая больший доступ.       Он многие вещи теперь делает инстинктивно, без лишних напоминаний, понимая чего от него хотят. Ханьгуан-цзюнь издает какой-то тихий поощрительный звук, больше похожий на вздох, чем на звучание голоса, и широко и размашисто проходится по тому же месту языком, вызывая у Вэй Усяня горячие мурашки.       Огромный член яростно движется между ног и трётся о нежную кожу на яичках, а Вэй Усянь дрожит от облегчения, не обращая внимания на дискомфорт от сильной хватки на бедрах, и старается сжимать их еще сильнее, делая скольжение как можно более плотным.       От жаркого тела накрывшего его, от непрерывного влажного трения о чувствительную кожу на внутренней стороне бедер, и от постоянного соприкосновения чужого паха со своими ягодицами при каждом толчке, Вэй Усянь неожиданно снова возбуждается. Кожа на его лопатках и шее слегка тянет и саднит от многочисленных укусов и поцелуев, горячий истекающий смазкой член трётся без конца о поджавшуюся мошонку и влажный от семени самого Вэй Усяня вход, отчего последний, вжавшись пахом в постель под собой, стонет в подушку на каждый толчок. И лишь когда тело сзади наконец содрогается, вбиваясь между его бёдер особо яростно и тяжело вдавливая в его кровать, большие ладони сжимаются с силой на ягодицах, а зубы смыкаются на загривке, Вэй Усянь снова кончает, задушенно мыча.       Уже позже, измазанный в собственном и чужом семени, Вэй Усянь с трудом сползает с кровати, меняет своему господину постель и, неловко обтеревшись и одевшись, уходит к себе на ватных ногах, утомленный и весьма разочарованный в себе.