На руинах

Эл не мог точно утверждать, что Вова полностью изменился. Нет, не полностью. Вова просто снова стал чуть-чуть другим, незнакомым, отчасти даже пугающим. Это уже было однажды, это чувство страха, но тогда оно было призрачное, сейчас – будто в разы сильнее. Вова смотрел по-другому, говорил по-другому, смеялся по-другому, но остальные этого словно не замечали. Для них Вова был просто Вова, для Эла – что-то странное. Они не виделись четыре месяца. Большой срок, даже слишком большой. За это время они успели наломать дров, допустить сотню ошибок. (Они успели расстаться). Расстались внезапно, абсолютно необдуманно и импульсивно, по глупому и странному поводу. Вова обиделся на Эла, что тот между шансом приехать к застрявшему Вове на Коста-Рику и попытках восстановить только что развалившийся клуб выбрал второе, Эл вслед за Бухаровым обиделся на то, что Вова позвал вслед за Гусейновым к себе свою подругу, девушку, невесту? Эл уже не гадает, как именно стоит её называть. Эту девушку он не ненавидит, Вову, наверное, тоже. Элу просто ужасно обидно и больно, что так происходит, что так произошло. Что так произошло именно у них, что эти долгие пятнадцать лет были забыты за считанные дни, по-сути, из-за глупого пустяка. И что Вова – уже не Вова, что это больше не тот человек, которого он так любил. Новость о возвращении Бухарова Эл случайно узнает от Ксюши в те числа, когда Вова уже совершает свой тяжёлый и неимоверно долгий перелёт. Эл просто не отследил, просто не запомнил, не отдал себе отчёта, что вот, оно уже так скоро. Его голова, как и недели, месяцы до этого, занята одним – клубом. На носу открытие, многое ещё не готово, всё абсолютно не так, как было в десятых годах. Да, он не один, рядом Ксюша, но его – нет, его советов, его идей, его голоса – нет. И впереди – пустота и пропасть. Потому что всё ещё болит, всё ещё жмёт где-то в груди. Эл не справился, не отпустил, не забыл. Эл любит, его – уже, наверное, нет. И от этого ещё паршивее. Эл с тоской пересматривает видео прошлых лет, где они снимались вдвоём, где были такими счастливыми, были одним целым. Быть может со стороны Вовы всё было совершенно по-другому, но Эл дышал с этим человеком в унисон, он жил с ним в унисон. А сейчас он ощущает себя рыбой, волной шторма выбрашенной на берег, которая изо всех сил пытается дышать обычным воздухом, но не может, потому что не умеет и не знает как это делать. Его дни пугающе напоминают один другой, словно есть программа, от которой после того дня ни на шаг нельзя отойти. Он не живёт, он существует. Иногда Элу кажется, что он даже плачет теперь по расписанию. Одному в квартире не одиноко, одному в квартире теперь страшно и гадко, потому что именно тут все самые тёмные мысли ни за что его не отпускают. Они душат. Душат и тянут на дно. Вокруг – знойное лето, внутри – адское пекло. Они видятся на открытие. Спустя четыре долгих месяца, спустя столько горьких одиноких дней. Вова должен выступать, что он успешно и делает. Он улыбается, смеётся, светится. Но Эл видит, что Вова другой, однако боли или сожаления в этих родных (чужих) глазах нет. Есть пустота и скука. Сам Эл не выступал уже очень давно. Не было ни сил, ни будто бы права. Ни сейчас, ни в такое время, ни тогда, когда где-то взрываются бомбы, а у самого дрожат губы и руки. Потому что болит, жжёт даже. Вова делает вид, что ничего не случилось. Будто эти пятнадцать лет у них ничего не было. Будто они правда просто лучшие друзья. Он не игнорирует, не избегает Эла, он улыбается ему, протягивает для пожатия руку, даже приобнимает за плечи. Он словно кричит: "У нас всё нормально, видите, ничего не изменилось, мы всё ещё прекрасно общаемся!" У Эла от этого фарса сводит зубы. Но он не может не подыграть, потому что у Эла сердце ещё болит, да и давно он уже плевал на свою гордость. Ему не сложно, ему всего лишь мерзко, но он старательно улыбается, шутит, поддерживает разговоры. Он пишет по утрам пожелания на день, присылает каждый вечер "Спокойной ночи" и не удивляется сердечкам в ответ. Эл терпит, потому что любит. Эл приходит к Вове в гости, когда тот зовёт показать новую студию для своего подкаста, Эл не устраивает сцен или истерик. Эл просто тоже играет и беззвучно кричит Вове в лицо, что у него всё нормально. Вова не верит. Но это уже и не важно. Они оба не знают, куда их это приведёт, они не знают, сколько ещё смогут так обманывать и себя, и других. И когда в один из вечеров Вова выпивает достаточно, чтобы помнить только хорошее об их отношениях, а Эл напивается до состояния, что окончательно кладёт хуй на свою гордость, они занимаются сексом. Как во всех тех однообразных американских сериалах двухтысячных, посвящённых бывшим. И оба получают от этого кайф, потому что им всё ещё хорошо вместе, потому что они оба всё ещё помнят, что надо делать, чтобы стало охуительно. Алкоголь помогает им не думать, не рефлексировать, оставляет лишь ощущения. И ощущения эти прекрасны, до дрожи в пальцах. То, что они делают, неправильно. Утром каждый будет сожалеть, утром каждого из них стошнит, утром они не скажут друг другу ни слова, утром они вновь сбегут. Но это будет утром, до которого, как известно, нужно ещё суметь дожить. И вот, лёжа на смятой простыне, ощущая тяжесть чужой головы, мягкость и жар чужой кожи, Эл мечтает только об одном: "Вот бы утро никогда не настало..." А за окном гудят машины и теплется слабый рассвет.