Знаю, dear, знаю~

Америка красивый.

      Он олицетворение идеального, вечно молодого, прекрасного воплощения страны. Ему будто всегда будет восемнадцать, хотя годá давно перевалили за сотню. Для всех он молод, горяч и притягателен. И он знает об этом.

Америка желанный.

       Страстный, доступный и горячий мальчик... Так его называли те, кто так или иначе оказался с ним в одной постели. Никто и никогда не останется равнодушным, если Аме начнёт флиртовать. А флиртует он жестоко, буквально сводя с ума случайного любовника сладкими духами, пухлыми губами и своим горячим телом. Было в этом поведении нечто шлюшье. А может это такое кокетство? Только для него всё это было не больше, чем развлечением, возможностью разнообразить скучный день.        По обыкновению, когда очередной любовный вечер закончится, парень закинет в рот жвачку и с ухмылкой оставит заласканного до безумия партнёра приходить в себя. Мурик никогда не перезвонит, дабы повторить.       Так было с многими, если так можно сказать, счастливчиками. И никто от такого контакта не страдал. Переспали — разошлись и никаких проблем. Многие попробовали эту дикую ягоду, и никто никогда не жаловался. Так продолжалось долгое время. Сотни партнёров — все, как один. Аме скучно. Но однажды и такая система умудрилась дать сбой.       Советский Союз был необычным, нетипичным страной: суровым, сильным, идеологически четким. От обилия этой серьёзности, он казался вечно уставшим. Хотя, видимо у русских переутомление — это семейный диагноз, как шутил пару раз ВОЗ, вручая СССР успокоительное. Выражение его лица имело два состояния: безразличие и ярость. Не слишком разнообразно.       Холод — вот как бы вы могли описать Союза при встрече. От него буквально морозило: по коже бежал ветерок, разгоняя мурашки. И казалось бы, такую стену не проломить. Но каким он был и суровым — таким он был и несчастным. Одиночество терзало его многие годы. Это проявление несчастья на лице русского страны-союзники замечали редко, но всегда было понятно,что сейчас русский глава задумчив отнюдь не потому что совершенно не устал от работы и не хочет ехать домой, а потому, что ему незачем туда возвращаться. Его там никто не ждёт.       Они сразу не сошлись. Ссорились. Как у Пушкина: "лёд и пламень". Трудно назвать это враждой, но и до дружбы им было далеко. Они были слишком разными, но оттого интересовались друг другом. Только этот взаимный интерес держал их от ругани и драк день через день. Кто же знал, что решение их личного конфликта было в горизонтальной плоскости?.. Однозначно было в этом неотëсаном русском что-то привлекательное для скучающего Аме. Бесячее, злящее, заставляющее сходить с ума и заливаться литрами кофе (чай Аме на дух не переносил из-за исторической привычки своего папаши. Оттого в его доме подобного продукта и не было). А так же отталкивающее, возбуждающее похлеще любой путаны и терпкое, как сигареты, кои из губ не выпускал коммунист. Их отношения спустя год взаимной ненависти строились на взаимном напряжении: у Аме — сексуальном, у Союза — нервном.       Пару раз они едва не подрались на глазах у остальных стран, а потрахаться успели всего один. В кладовой, во время перерыва. Союз взял его грубо, на коробках, выбивая все потраченные за день нервы. И Аме был на седьмом небе. Ему разрешили нечто недоступное, непривычное. Уже не такое скучное.        Однако, после такой вседозволенности они почти целый месяц не разговаривали, пока Аме не заявился к нему в кабинет, демонстративно поставив смазку на стол. Оказывается, русский был первым, которого захотели ещё раз... Так образовался их.. " Любовно-недопустимый союз пидорасов" ЛНСП — Союз питал какое-то нездоровое влечение к сложным абревиатурам. А Аме поржал.       Америка смог убедить своего незадачливого любовника в том, что в их больном тандеме сплошь и всюду плюсы. Америка получает хороший секс — такой, какого у него давно не было. Парень был определённо ненасытным. А Союз мог выплёскивать гнев, трахая этого нимфомана, что лишь ловил кайф от очередного резкого проникновения, что аж пальцы на ногах сжимались. Ну и... Отсутствие одиночества. Проводить вечера теперь было не обязательно одиноко с кружкой пива, а в обнимку с Аме, лениво перебирающим пальцами по груди в послеоргазменной неге. Союз таял.        И дело было даже не в этих грязных случках раз или три в неделю, не в факте мужеложства, не в мысленном воздержании, а в безусловной сексуальности и взаимном желании. "Спрос рождает предложение " — здесь похожее, но только голодный на контакт Совет и готовое, сладкое, податливое и приторно нежное тело, так рьяно сбрасывающее с себя одежду. Вся грязь этого занятия не имела значения, когда, покрытый испариной Совет жарко утыкался лицом в чужую горячую чуть влажную грудь, что часто вздымалась и гудела стонами где-то глубоко под рёбрами. Влага поцелуев, прокушенных губ, ладоней, скользящих по паху. Запах чужого одеколона, мыла в волосах и запах секса.. Вот что было в их отношениях главным. Отвратительная смесь, оседающая на корне языка, но так притягивающая их друг к другу. — Ты же знаешь, что я тебя ненавижу? — шёпотом выдохнул разомлевший Союз, стиснув орленка в объятиях очередным пятничным вечером. Тельце, только по бёдра накрытое одеялом, нежно поëжилось на груди. — Знаю, dear, знаю~— хмыкнул Мурика, поглаживая волосы на груди своей неоднозначной влюбленности. Нагота не смущала, бесстыдства у Аме хоть отбавляй. А вот нежности ему всё мало. Он обнял чужое лицо, опустив к себе, не смотря на то, как рыжая щетина вонзилась в нежные ладони. Пухлые губы смяли тонкие и обветренные, делясь жаром и нежностью. Влага хлюпнула меж их губ, а нежность заполнила грудь. Хоть от их ненависти осталась только показуха, всё что между ними будет — только страсть — во всех её интерпретациях.       К добру или худу, они будут спать. Будут друг друга ненавидеть, кидаясь друг в друга оскорблениями на собрании днём, а по ночам любить до сорванного голоса, до болящей поясницы, до грязных простыней, до изнеможения, с самыми сладкими оскорблениями.