Пережить Элагабала

Школа как и юность кажутся бесконечными — однако, если бы дела обстояли именно так, Зэра бы уверовал в Эдем на земле. Не то что бы он отчаянно искал во что уверовать, однако, любая подтвердженная концепция означала лишь одно: он — абсолют, а значит не может ошибаться. Домашние задания удаются настолько легко, что кажется глупостью тратить на них себя и время. Индустриальный шум заполняет голову, отдает дымом дешевого табака в легких, становится пульсом, растекается тьмой по телу. Мать безумствует дома, утверждая что Зэра (о, эта безликая женщина, которую Император никогда не любил, лица которой никогда не вспомнит, — называет его совсем другим именем), такая же сволочь как его отец: однажды, просто покинет ее, выйдя за сигаретами. Но Зэре-то точно известно, что он не такой: он уйдёт за чем-то по-настоящему важным, за чем-то что способно его увековечить. Юноша не поверил бы, узнав, что его отец был такого же высокого мнения о себе, выходя за сигаретами и покидая их семью, и с планами — почти такими же далекоидущими. — Мы уже создали все, что могли, — Зэра идет на опережение собственного инстинктивного страха, произнося свой смертный приговор в открытые небеса беспокойно снующих облаков. Высаженая им роща личи — единственная зеленая песчинка в царстве вечного смога и пепла из безысходного индустриального города. — Остается только — разрушение. "Повзрослеть." Запатентовать робота Личи, обходя слишком погруженного в бескорыстность чисел и вычислений Дентаку, отпустить Тамию ко всем адским гончим с его недалекими амбициями самого красивого мальчика средней школы, убить всех по-настоящему, венчая корону жертвоприношений алмазом в виде себя… "Для начала — не пытаться выдать желаемое за действительное." К примеру, бэд трип от амфетаминов за массовый террор. Каникулы всегда заканчиваются, как бы этому не сопротивлялось тело и мысль, что принадлежат молодым. — Все кончено. Джейбо появляется как всегда из ниоткуда, из тьмы его голодного к образам сознания, будто очнувшийся дьявол, прикинувшийся в тишине его незаметного существования зачатками человеческой души. Он молчит в ответ на такой приказ, и это значит, что все может закончится еще хуже, в их коллективные бессознательные четырнадцать. И действительно: вспоминается разом, что поле личи сожжено до тла верным Нико, который все никак не отвыкнет от нищеты и праха вместо устроенного быта, а потому, в конечном итоге — все низводящем до уровня своего отнятого детства — самого страшного из человеческих несчастий. Робот обездвижился навечно — ибо то что оживило его, заставило посягнуть на человечность — оно же и окислило все его микросхемы. Ребята очнулись от очередной наркотической вакханалии — кто в своей рвоте, кто от накрывшего с головой, расплескавшегося по школьным брюкам оргазму. Сказка закончится, когда город всколыхнет полиция в поисках пропавшей в городских трущобах учительнице истории, городские власти возропщут о поджоге общественной территории, а дядя сбежавшей из их коллективного безумия богини красоты Канон — окажется прокурором их округа. А робот — всегда был лишь подделкой человека, и власть чинов его избирательная к страстям программа никогда бы не впитала так жадно как любовь и желание осознать себя. — Тебе страшно, император? — за день до их рокового самоотречения, Джейбо ложится на грудь господина, которого он сам обрек на вечное господство над собой и над всеми, и Зэра слишком устал, чтобы бы отталкивать то, что потеряло свой смысл. В конце концов, для того отбросить ненужные фигуры с игральной доски стоит обзавестись рокировкой из лучшей защиты. Ферзь не спешит выбывать из игры, даже если его сбила безукоризненная в своей белизне королева, что царствует по ту стороне культа личности Зэры — в живом человеческом мире. — Дядя Канон скрывает не мало тайн по части венерологии. Мой папа замнет это дело с легкостью. Сказка может... нет, она будет длиться вечно. «Конечно же, — горько ухмыляется Зэра, позволяя Джейбо без преград прелюдий и условностей пустых признаний пробраться в его штаны, — Недостающий элемент — это деньги, хотя Джейбо наверняка назовет этим элементом — себя.» Карета обратится тыквой, верные вороные кони разбегутся крысами с тонущего корабля, когда часы пробьют полночь, и Тамия, поднявшийся и отряхнувший мятую школьную форму, окинув пустым и немного брезгливым взглядом уродливый заброшенный завод, ставшим штаб-квартирой их Рейха — миража из городской пыли и заслоняющего солнце смога, и скажет: — Нам пора домой, ребята. Зэра был готов сразиться с ним насмерть, до последней капли своей черной крови, только бы его держали ноги после убойной дозы кислоты, подарившей ему такое настоящее видение своей смерти в грехах, вывернутых кишках и нечистотах, застывших на облупившемся фаянсе старого унитаза, что пробил фюрера насквозь как неживого бумажного героя комиксов, которому не сочувствуешь. Джейбо, похороненный в россыпи собственных слез и лепестков алых роз, подготовленных как ложе для погребения Канон, уже вымолил все свои мольбы, изрезал вены на запястьях (но ровно так чтобы это было скорее красивым чем фатальным), и застыв как одержимый от появления креста, ждет решения своего дьявола, готовый прыгнуть в новую пропасть, гореть в новом пламени. Лишь только взглядом он уставился в упор на своего господина — словно он выстрелит, будь в его руках пистолет и жизненно важным будет не промахнуться. Зэра уже не отдавал себе отчета в том, что хотел сотворить с их пленницей: то ли сожрать, то ли убить, поиметь единолично, или отдать на растерзание своим прихвостням, обесценив таким образом ее безусловную красоту в ноль, однако, Конан просочилась сквозь его железную хватку как кристально чистая вода — и, кажется, была уже совсем в прошлом. Происходящее, как любой провалившейся с крахом план, был сном, его детали не вспоминались, обрастали легендарностью невозможных образов и логических связок. — Мы пойдем? — робко переспросил кто-то из ребят, весь извалянный в крови и грязи от их бесконечных полу-реальных полу-вымышленных игр, уже не силясь добавить обыкновенное «Зэра», хотя сознание продолжает рисовать его абсолютом, императором. Настоящие имена вспоминаются так быстро будто и кличек у них не было никогда, как не существовало чинов и званий. Они словно прочитали книгу, посмотрели не запавшее на дно сердца кино, встали и бесчувственно направились прочь — к выходу — когда закончилось наскучившее представление. — Идите, — бесцветно отвечает Зэра, и только Джейбо остается рядом. Зэра ожидает от Джейбо чего угодно после своего падения, просчитывает ходы и опустошенной душой предчувствует, что Джейбо будет легче убить себя и Зэру, ибо именно Джейбо создал Зэру. Это целиком и полностью логично: кто создал, то имеет право уничтожить. "Такова суть бога," — сознание тут же перечеркивает это как небезопасную мысль. Джейбо сбрасывает со школьного кителя размокшие алые лепестки, молниеносно подскакивает к Зэре, который уже нащупал за своей спиной осколок битого стекла. Зэра знает — что убив Джейбо, и "Зэру" он тоже убьет, пусть тело его и дальше останется жить, однако, даже такой исход выглядит куда лучше чем этот бесперспективный финал... наконец-то повзрослеть. — Сейчас будем воскрешать тебя, император, — говорят над ухом Зэры алые влажные губы, от которых рефлекторно напрягается внизу живота. *** С тех пор они живут дома у Джейбо, и дом у его отца, Норимизу-самы, признаться, роскошный, вернее, это лучшее из того, что Зэра бы мог отхватить в своем рабочем районе, где жили остальные парни. Зэра зло усмехнулся: он впервые побывал дома у Джейбо, а значит, они больше не играют — теперь впереди их ждет только жизнь, и правила устанавливает кто угодно, но не Зэра. Вот только Джейбо по-прежнему называет его императором. Вокруг поместья семьи Амэи — великолепный зеленый сад, почти рай, за которым ухаживает целых два садовника, — и в этом саду в изобилии растут деревья личи. В саду они проводят почти все свое свободное время (которого внезапно становится невозможно много), ибо в городе, пока вовсю идет полицейское расследование, находится им небезопасно. Так просветил их адвокат семьи Амэи. Джейбо как змий — единственный порок этого безукоризненного богатого и чистого своей первозданной зеленью сада — струится телом к Зэре, шелестя их новыми одеждами учеников старшей школы, надавливает сверху, но не душит, балансируя на руках, по обе стороны от своего императора. — Снова читаешь? Это хорошо, Зэра. Я знал, что тебе будет лучше. Зэра задает насущные практичные вопросы не привыкшего к богатству и случайной жизненной удачи человека, словно проверяя на зуб насколько настоящей оказалась эта монета из чистого золота: — Как тебе удалось упросить отца? Джейбо издает свой странный манерный смешок. И правда: как? Отец спросил его, сидя за длинным, резным столом из редкой породы дерева: — Ты что себе позволяешь, безумец? Сначала ты к чертям рушишь свое будущее, разыгрываешь эти женские сцены, а теперь к тому же требуешь поселить школьного товарища в наш дом? Что бы ты не позволял себе ранее — сейчас ты потерял любые берега. У твоего друга — собственная жизнь, он не станет играть с тобой в эти игры. 
Юноша смотрит протяжно, тягуче, вязко, не спуская глаз с отца, поглощая его тьмой внутри себя, внутрь до самого дна. Длинные густые, как у женщины ресницы опускаются, прерывая их контакт, и Джейбо склоняет голову набок, до боли неестественно, гротескно, как ожившая от ритуала кукла: — Неужели ты хочешь, что бы я рассказал все этому городу о том, что ты такое, ммм? Купишь снова мой закрытый рот — и будешь жить как хочешь. Джейбо продаст его дорого. Он не работает с однодневной, дешевой валютой. «Я буду очень хорошим сыном. Ты не горюй раньше времени, папа.» Предложение от которого невозможно отказаться. Норимизу очень похож на свою мать, проводящую остаток жизни в психлечебнице за городом, такой же тонкий и изощренный, как оголенный нерв, или провод, пропускающий огромное напряжение. Амэя-кун быстро растет, теряя откровенную женственность, но и мужчиной он не становится. Зря он позволял себе сходить с ума — его красота была вне человеческого пола — и тем не менее юноша не позволяет себе отходить от зеркала, пока чуть ли не под кожу себе не заглянет. — Все просто, — Джейбо не отводит взгляд от Зэры, — у моего отца новая, молодая женщина, похожая на мою мать в ее лучшие годы. Эта его девица не желает коротать дни здесь, за чертой цивилизации, и отец купил для нее квартиру в центре. Джейбо любит то, что Зэра не задает лишних вопросов, не копается в чужой голове, а попросту берет силой старые механизмы, беспощадно их трахает, оставляя оскверненные руины, и на их месте создает новые правила. Джейбо не думает о том, что Зэре наплевать. Джейбо вообще предпочитает не погружаться в сложные материи, отдавая эту роль своему императору. Пусть он решит, что стоит внимания, ведь если об этом задумается Джейбо — Норимизу Амэя покончит с собой. Но пока этот момент не настанет, Джейбо расправится со всеми, кто попал в поле зрения. — Получается, что целый дом только в нашем распоряжении? — Зэра переворачивается на спину, привлекая к своей груди Джейбо, и они вместе падают на изумруд травы. Зэра перехватывает секунду пустого непонимания, а затем даже чистого абсолютного зла в миндалевидных черных как оникс глазах. Зэра не понимает этого гнева: они спасены, они оба снова хозяева судьбы. Они закончат школу в богатстве и спокойствии, пока других, менее разумных членов Хикари Клуба не порвут в клочья статьи нарушенных законов и безжалостная молва жителей города. Возможно, их в скором времени линчует их же рабочий класс, к которому Зэра (он не помнит, когда последний раз называл себя старым, мирским именем) никогда себя не относил. Затем они оба закончат школу и разбегутся по лучшим университетам: Зэра — по уму, ну а Джейбо — как всегда решит все деньгами, или своим великолепным отсосом (к тому времени Норимизу уже совсем превратится в мужчину, а Зэра никогда не считал себя гомосексуалистом). Зэра знает, что обязательно сведет эту безумную одержимость к дружбе, когда придет время. Они выжил, повзрослел, и эту собственную маленькую смерть им придется принять как факт. ...Вот только называть себя кем-то кроме как Зэрой, юноша все еще не может. Руки Джейбо как и тогда в день заката Хикари клуба невесомо спускаются к шее Зэры, вот только в руках его падшего, изгнанного императора более не припрятан осколок стекла. Стратегии меняются по мере наступления противника. Отступив перед теми, кого он считал частями своего тела — и даже уже не автономными людьми вовсе — восемью юношами, в чей мир он ворвался и поглотил, напоив их своей кровью, разведенной высокий градусом вина из личи, — Зэра вновь победил, подставив их перед ответом за свои же грехи. — Хочешь сказать, ты передумал? Разве ты забыл, что тебе принадлежит все? Какой к черту дом, когда весь мир — твой. Этот дом — не более чем могила из дерьма их бесславного прошлого, в которой мог бы с позором схорониться вчерашний свергнутый Элагабал. *** — Господи, не останавливайся, прошу… И вот теперь Зэру повышают до господа. Так просто. Этот другой стратегический вектор состоял в том, чтобы подчиниться проверенным, эмпирически доказанным гипотезам. Некоторые вещи останутся неизменными даже если сгорят в огне до самого пепла. Джейбо, широко раздвинув голые ноги, помогая себе тонкими пальцами, позволял Зэре войти в него так как никогда ранее. То что изначально казалось Зэре анатомически сложным в исполнении и лишенным чистоплотной эстетики настоящего секса с женщиной, оказалось одним из лучших опытов постигнутой им телесности. Тесное кольцо мышц сжимало его член, как никогда бы не смогли самая опытная ладонь или жаркий, полный желания рот. К тому же, Джейбо принадлежал ему настолько в эти секунды, что согласился бы в любую из них броситься со скалы, без Зэры, в бездумном дурмане единоличного оргазма. Стоило обдумать эту возможность на перспективу. — Не бойся меня порвать. Я все выдержу. Тебе принадлежит все, не забыл? Моя боль, мое тело, моя… жизнь. Джейбо откидывает шелковые черные волосы назад, открывая обозрению белую кожу, открываясь тонким подтянутым как литая струна из чистого драгоценного металла телом во всех самых откровенных позах. Зэре хорошо, чудовищно хорошо, как если бы он вновь оказался на собственноручно возведенном пьедестале, вот только не императором теперь, а богом. С этой высоты Джейбо совершенно не должен его волновать, оставаясь временным средством, и, скорее всего, помехой, должен напоминать черную песчинку с высоты небес, но что-то заставляет Зэру схватить любовника за волосы, вжать его в простыни, меняя позу, оказываясь сверху, и спросить, ужасаясь услышать правду (зная, что Джейбо не произнесет ее никогда, ибо потеряет свою неприкосновенную святость божьего ангела): — Кто тебя этому научил? Возможно на самом деле Зэра спрашивает себя: «Разве женщина так умеет?» — и ужасается ответу из глубин собственного подсознания, воплощающемся в единстве риторического вопроса: «Разве женщина уничтожит себя ради меня?» Джейбо раскатисто смеется, и Зэра сжимает его запястья в изголовье кровати, исступленно трахая, и, правда, позабыв о любых понятиях красоты и правильности. Это тело под ним принадлежало Зэре, и если нужно он разорвет его надвое. В такие секунды Зэра как будто снова ухватывается за нужную ему нить, в которой сплелись миф и рациональность. — Не касайся моего члена, — каким-то чудом Джейбо выскальзывает из железной хватки в белоснежных перчатках, отводит руку Зэры от своего паха и привлекает к губам, целуя, захватывая палец за пальцем, будто жаждет сожрать, как свое любимое сладкое, ради которого он всегда готов пропускать основное блюдо. — Не касайся, а то я отрежу его. Считай что его нет. Его не может быть у твоего ферзя… У королевы для Зэры не может быть члена, как его не могло быть у Канон — самой красивой женщины, что они, сопляки, успели увидеть за свои четырнадцать. Джейбо знает слишком много про плоть, это проскальзывает в каждом его замечании о желании того, кто имеет власть над ним. — Скажи… кто был до меня? Джейбо понравится этот вопрос настолько, насколько же и ранит. Это прицельное попадание в мишень, потому что Джейбо как никто другой на планете нуждается в контроле. Почему-то наконец это стало важным. Возможно, потому что император может иметь дело со шлюхами, а господь — только со святыми да мучениками. Только упав — становится возможным возвыситься. Из очередной хорошей книги перед Зэрой выныривает ответ. Джейбо выгибается, наслаждаясь тому, что принадлежит кому хочет. Богу. Императору. Абсолюту. Не из скучных бессмысленных многотомников о мертвых великих. А тому кто дышит, трахает его, свою королеву, и однажды поднимется над его головой черной звездой, ворующей свет у солнца, впитывающей, заслоняющей весь существующий свет. Джейбо стонет, осознавая какую власть ему дарует собственная уязвимость. Джейбо получает гулкую пощечину, затем еще одну, и еще. Он смеется, будто одержимый, пытаясь совладать с дыханием, и не захлебнуться горячим влажным воздухом между ними, что с каждой секундой опаляет их словно пекло, взошедшее на небеса миссией бунта и уничтожения. Что и следовало ожидать, вскоре смех переходит в рыдания, страшные, громкие, эволюционируя в сотрясающую тело истерику, и Зэре приходится прижать Джейбо к себе, приподнимая за плечи, останавливаясь, выбирая между своей своей настоящей божьей природой и человеческим оргазмом, который сейчас будто бы совсем тактически второстепенное дело. Вот так одним вопросом можно сломать то, что гнется как пластилин, течет как вода. Шах и мат в один ход. — Тихо, — с первого его властного слова рыдания Джейбо прекращаются, как по велению самого бога, только грудь в невысказанной истерике продолжает трепетать в судорогах, — Тихо. Ты наведешь пистолет, а я нажму на курок. Все просто. И Зэра выполнит обещание — когда они приблизятся к финалу, а также когда все остальные его козыри в рукаве иссякнут. Так выглядела реальность. Это не была пьеса, разыгранная по сценарию в его голове, а лишь чудовищная данность жизни, которой пришлось начаться, когда император Элагабал пал как мраморный идол в пустую бездну после антракта не востребованного людьми представления. Порой все функционировало куда проще, чем Зэра хотел бы — и куда сложнее. Джейбо приносил деньги, за которые собственно всегда и существовал клуб Хикари, без которых не случилось бы ничего: ни власти, ни Личи, ни взлета, ни падения. Робот, символы, казни и расправы — чудо, сила, авторитет — простая формула, математика, с единственно возможным исходом уравнения. И все же, пока не зальешь бензин — машина не поедет, как и робот Личи не справится без своего обильного животворящего топлива. Зэру не поглотит смотрящая в него пропасть нищего детства в лабиринтах индустриальных районов, о которых он только и знал, однако, знал Зэра и то, что тиран не бывавший в грязи — никогда не задерживался у небес долго. Это доказано мировой историей. «Интересно, — говорил Джейбо в начале их странных, заканчивающихся хаосом из громких фраз и не менее громкого секса, встреч, — я  — шлюха, и деньги плачу тоже я. Так, наверное, тоже бывает.» Приоткрытый кроваво-красный рот Джейбо ничем не отличается от женского, его ресницы, волосы, губы — все театрально слишком, будто из-под кисти умелого гримера… Возможно, пока Джейбо и сойдет за женщину, которая должна поменять все, та, о которой говорил уличный провидец. Ну, а когда все наладится, Зэра обязательно наведается к Канон, но пока лучше бы уверовать в рациональный вариант. Залить топливо — и машина поедет. Это и есть цена божественности взрослого человека. Взрослые платят за все, на небеса при вратах можно купить входной билет, и это будет дорого. Джейбо, кажется, знает об этом все. — Я люблю тебя, — Джейбо не отпускает его плечи, сдирая с них кожу, впиваясь намертво, до крови. Он мог бы снимать ее полотном, если вовремя не перехватить инициативу, пленив его за руки и не поцеловать эти худые, горячие пальцы. Джейбо вжимается бедрами в бедра Зэры, не отпуская его внутри себя. С члена Джейбо, которого никто из них не коснулся, сочилось обильное семя. — Я так люблю тебя, Зэра. В их спальне всегда темно и окна завешены на западно-европейский манер тяжелыми бархатными шторами — словно новый акт представления в томился в преддверии новой благодарной публики. *** Помимо как в их личной пустыне (Эдеме или в Аду — настало время потерять смысл условностям этих названий) — богатой обставновки и бесконечного зеленого сада личи — Зэра был уверен, что все еще был богом извне. Если бы не был — все не сложилось бы так успешно, с такой грациозной легкостью виртуозного артиста. Зэру будто вел сам бог, найдя себе замену среди людей. Не был бы он абсолютом, началом всем начал, его видение оказалось бы реальностью — и Нико, его верный Нико, утопил бы его в нечистотах, пронзая насквозь разбитым нужником. Не был бы Зэро абсолютом, полиция повязала бы его, а не остальных семь ребят из Хикари клуба, которые имели несчастье родиться без благословения черной звезды. Они путешествуют с Джейбо сквозь индустриальную часть их города, проезжая на такси мимо дома Зэры, выцепляя секундное явление унылых крошечных окон, отражающих горькую пустоту серого удушенного смогом неба, и Зэра понимает что ни разу не желал набрать номер матери и брата. Что встревожило его куда больше, всего на одинокую, случайную секунду, это то, что они, его семья, совсем не искали его самого. Все еще Хироюки Тсунегаву ученика средней школы, замешанного в ряду административных проступков, а также преступленях средней тяжести: от хулиганства до нанесения тяжких увечий юноше из параллельного класса, что смел преступить дорогу Зэры, назвав его смешным, жалким, нелепым, или что-то вроде этого. Память Зэры работает на него так же прилежно как его аналитический ум, отсекая все неугодное и неэффективное. Джейбо улыбнулся открытыми губами в плечо своего абсолюта, будто Зэра мог подумать, что что-то внутри него ускользнуло от глаз его верноподданного. — Не хочешь познакомить меня со своей матерью? Зэра слишком хорошо знает, как справляться с подобными провокациями на шахматном поле, и пускай это лишь имитация игры, и она ничего не значит для общей стратегии, это продолжает быть боем. Именно так играют взрослые — не прекращая, и до самой смерти. — Тогда тебе ничего не останется как и собственную матушку мне представить. Не играй грязно, Джейбо, я не в духе. Таксист смотрит в зеркало заднего вида и пытается отвести глаза от женственного школьника, с яркими, будто накрашенными губами, которые каждый миг ищут столкновения с грубой тканью школьной формы юноши более мужественного. Эти двое выглядят настолько же красиво, насколько и уродливо, потому как напоминают о невозвратимости чего-то из своего прошлого, чего взрослый, приличный человек не позволит себе уже никогда. — Мы окажемся в пропасти, — утверждает Зэра своим холодным, повелительным тоном, без капли человеческого, который снова спустя месяц их совместной жизни с Джейбо, стал обретать свою былую силу и бескомпромиссность. — Когда? — с нетерпением вопрошает его Джейбо, обвивая своими руками-змеями, гибкими, тонкими, длинными. Взрослые недооценивают все, что как им кажется, хуже, моложе, проще. Это не водитель за ними шпионит, а они за ним. Не стоит забывать, насколько быстро взрослеют современные дети. Таксист едва успевает свернуть на мост, минуя желтый знак строительных работ, предупреждающем об обрыве. На своем месте он уже двадцать лет и это — его первая ошибка. Проклятые дети с их сладкой как переспелый личи молодостью. Кстати, не из той ли они школы, учеников которой обвиняют в поджоге сотен акров фруктовых садов? Говорят, виновникам грозят годы исправительных работ и неподъемных штрафов, а были б они старше — эту одичавшую, вырвавшуюся из-под контроля молодость пришлось бы запереть в тюремную клетку. — Я убил кого-то? — спрашивает Зэра, касаясь губами уха Джейбо. Такое впечатление, что Зэре хочется, чтоб его услышал взрослый, ради самой идеи, что он может плюнуть в лицо куда прицельнее, и слюна обернется кислотой. — В Хикари клубе и за его пределами. Да и вообще: была ли хоть единая из смертей — реальной? Когда чтение о Гитлере, муштра по Ницше и Шопенгауэру, символы без реальных идолов и смыслов, стоящих за ними, обрели плоть реальности? Было ли их детство хоть чем-то более чем игрой. У Джейбо на эти случаи припасено свое особое выражение лица, то, которое Зэра стал замечать лишь недавно, — взрослое, расправляющее скругленные, смазливые девчачьи черты, и тем не менее прекрасное своей неожиданной новизной. — Живы все, к сожалению. Что ж, если они и играют теперь во взрослых, Зэре положено будет возмутиться: — Не теряй голову, Калигулой можно побывать только в мечтах. Если бы ты убил — не откупился бы всеми деньгами мира. По крайней мере, этого мира, в котором они вынуждены жить сейчас. В мире взрослых. Зэра не спрашивал, куда они едут, потому что это было предсказуемо. Сначала — собрание какой-то религиозной секты, где лица людей были еще более жалкими чем копеечные декорации дешевых печатных икон и фанерных крестов на стенах какого-то унылого барака. Затем их путь лежал к штаб квартире куда более успешного предприятия маркетинговой пирамиды, где предприимчивые торговцы воздухом продавали биодобавки по невосполнимой цене человеческого здоровья. Зэра поедал увиденное глазами, так словно читал очередную книгу о чем-то мифически великом. Оказавшись на выходе, укрытые сумерками, среди случайных прохожих и очередного сплетения индустриальных улиц, когда покинув чертоги следующей увлекающей их легенды, Зэра остановит Джейбо за худую, едва ли не женскую талию: — Ты разрешишь поцеловать себя? Бог не задает вопросов, но сейчас они находятся в мире взрослых, к которому пока не принадлежат. И им здесь пока еще не принадлежит ничего. В этом жутком и странном мире нужны согласие и компромиссы, и совсем не нужна правда. И только Джейбо всегда будет принадлежать тому миру, который так любим и знаком. Джейбо открывает послушный алый рот, принимая язык Зэры с благоговением, с которым причащаются в церквях взрослые люди, потерявшие любую надежду. *** Начать все можно только там, где все закончилось. Удовлетворяющий самого себя змей уроборос стал бы новой печатью и символом, если бы Зэра вновь отважился искать. Хождение по кругу так просто перепутать с качественно новым этапом, но они, Джейбо и Зэра — знают все об этом и никогда не попадут в расставленные собой же ловушки. Капканы в стратегиях Зэры, в идеалах Джейбо — вопьются железом нержавеющих зубов в тела заготовленных заранее жертв. На заброшенном, оцепленной пестрой полицейской лентой заводе, неожиданно пусто. Будто здесь ничего и не происходило. Зэре кажется, что все случившееся здесь было в прошлой жизни — ему не внимал с рабской верностью рукотворный фальшивый Рейх из восьми человек. Как оказалось — он не убивал, к сожалению, но, к счастью, создал жизнь, пусть и над Личи, выполняющим простейшие команды, не соображающим лучше чем потерянный в общественном месте трехлетний ребенок, требовалось еще немало работы. Из открытых, алеющих по краям труб капала вода цвета гнилой крови, и не единый механизм или приспособление тут не работали, отжив свое и уйдя на покой, дожидаясь нового владельца. Канон, вероятно, в недалеком будущем первая женщина Зэры, должна была быть привязана к трону с высокой спинкой, который сейчас был отмечен полицией как улика — белой птичкой водостойкой краски. Канон должна была отдаться Зэре, признав его самым лучшим мужчиной, что ей доводилось видеть, или познать уготованную ей казнь, потому что бог выбирает судьбу человека, а не наоборот. Теперь все будет иначе: сбежать можно от императора, но не от бога. — Снова в мыслях? — Джейбо снова оказывается слишком близко, для того чтобы Зэре удавалось хоть как-то почувствовать собственное пространство. Тем не менее — взрослый избрал бы рациональным вытерпеть выходку. На этом оцепленном полицейскими лентами месте нельзя оставлять следов собственного вторжения. И пусть влага, пыль и несмываемые пятна грязи и ржавчины на изношенном оборудовании скроют многое, лишь Джейбо единственный из всего клуба — заморочился изучить каждую щель этого отвратительного места. — Ты привел меня, чтобы закончить начатое, — Зэра даже не смотрит в глаза своему любовнику, зная, что произойдет, и зная, что грядущее — неминуемо. — В другое я не поверю. Джейбо улыбается, и пора бы ему сказать, что его уродует озаряемая злом усмешка. Не то чтобы это было правдой, просто иногда его стоит дергать за поводок, ставший слишком свободным… — Так точно. Последний разумный аргумент не станет ни камнем преткновения, ни яблоком раздора, однако, Зэра пытается, правда пытается оказаться просто правильным и эффективным во всех отношениях человеком: — Будет ужасно, если наши старые друзья наведаются к нам, пока мы их совсем не ждем. — Нисколько, — Джейбо достает руку из-за спины, и его на большом пальце балансирует настоящий пистолет, на отливающей серебром спусковой скобе. — Теперь тебе ничего не угрожает, как бы тебе этого не хотелось. Как бы не хотелось Зэре оказаться спустя несколько лет отличником какого-нибудь ведущего столичного вуза, проходящим стажировку в достойной инженерной компании, как бы не хотелось держать под руку кого-то вроде Канон — с лицом и родословной очеловеченной богини, купаясь в чистых деньгах и понятной прозрачной в своей читаемости судьбе. Зэра знает, что уже не ребенок. Совсем вскоре он переживет императора Элагабала и пойдет своей дорогой, туда куда его ровесники не дотянутся — ни интеллектом, ни амбициями. Он взрослый, и на практике отвратительно в этом только то, что красоту жертвоприношений приходится заменять постным как нищета терпением. Вот только… прошлым, настоящим, взрослым именем Зэра не называет себя уже более года. Черная звезда по прежнему сияет под его троном, запыленным, оскверненными пометками следователя, и все же… ничего прекраснее Зэра не видел никогда. Солнце в небе, что создал неизвестный ему господь, уступило бы этой звезде, нарисованной детьми на земле. — Веди меня, Джейбо. И Джейбо показывает: никто так и не нашел спуск к старому лифту, что доставит их прямиком в подвал. Конструкция слишком старая и шаткая, и кажется дрожит от каждого их лишнего вздоха, вот они и пытаются не шевелиться, иначе умрут, так и не сделав ничего стоящего, а это окажется даже хуже, чем прожить бессмысленную взрослую жизнь, которую они так отчаянно стремятся ненавидеть. 
Привязанная за руки и за ноги, отчаявшаяся сбежать и ослепленная внезапным ярким светом посреди трех недель темноты, истощенная и похожая скорее на осушенный труп, чем на человека, плененная Хикари Клубом учительница всемирной истории, уже даже не умоляет словами, а сразу становится на колени. От человека ничего не остается, если забрать у него человеческие условия. Полученная эссенция приобретает ту форму, которую закажет тот, кто держит оружие. Зэра поднимает пистолет на удивление уверенно, палец ложится на курок так, будто создан для этого и больше ни для чего. Джейбо закрывает глаза, чтобы вспомнить. Нельзя съесть десерт, не убедившись, что в нем есть сахар и нет отравы. Вот ему — всего одиннадцать, и он хороший мальчик, вернее такой, который еще понятия не имеет о добре и зле. Да и ни о чем вообще. Он понятия не имеет, кому мог бы рассказать о том, почему его называют хорошим. Закрытый рот Джейбо стоит денег, и благодаря этому знанию он повзрослел за один день, — вот те две константы, о которых он точно знает, и вокруг которых крутится его маленький, никому не интересный мирок в детском теле. И все же… Останавливаясь у кабинета истории, он задерживается, смотря в пустоту перед собой, не видя учителя, ослепленный закатом солнца, мечтающий оказаться где угодно, но только не дома. Он хоть вечность проживет в этой школе. Он застывает и молчит как красивая маленькая статуя, пока сенсей, наконец, не покончит с первостепенной важностью заполнения школьного журнала, и устало подсмотрит на мнущегося перед дверью мальчика из-под стекол очков. «Если получится, то я — все, если нет, то я — ничто.» — Амэя-кун, прекрати выдумывать и не мешай взрослым. И… займись чем-то дельным, наконец. «Отцы не бывают плохими. Взрослые — не ошибаются.» Пистолет производит куда больше шума, чем это показывают в фильмах Тарантино. Отдача проходит сквозь руку, поднимаясь к голове, сотрясая мысли, оповещая каждый предмет в пространстве вокруг себя о решении своего хозяина. Зэра не слышит ничего больше, кроме силы своего выстрела, и действительно, даже если придраться, по-честному, ничего больше в этом мире не существует. Зэра рад, что доказал очередную гипотезу, ведь если шагнуть туда, куда никогда не падет свет, а человеческий глаз не рискнет заглянуть, когда владелец его наплюет на любопытство и жажду наживы, то наверняка окажется возможным… … Пережить Элагабала.