Израненный

— Хочешь золотой ярлык, Московия? Миша мысленно досчитал до десяти. Глаза опущены и поднять их было нельзя. Не велено. Хан — сын солнца. А на солнце разве можно смотреть? Вот и Миша не смотрел. Хотя солнце он любил. В детстве постоянно старался хоть ненадолго увидеть огненное светило, но глаза жгло, и он отворачивался или вовсе закрывал лицо ладонями, ловя во тьме белые кружки. Орда — другое солнце. На него не хотелось смотреть: было желание сразу выколоть себе глаза, стереть грязный образ из подкорки разума. — Все хотят. Покорности в нëм столько же, сколько желания стоять здесь, перед ним, на коленях. Орда цепким тëмным взглядом очертила Мишину фигуру, изучая каждый миллиметр неприкрытой кожи. Думает о чëм то, а Мишу ведëт от стоящего в украшенном шатре запаха гнилого мяса и чабреца. Орда поднимается с устеленного кожей и шëлковыми подушками места и цепляет шершавыми пальцами чужой подбородок. — А я про тебя спрашиваю. Мишу подрагивает и неприятный ком встаëт поперëк горла: ни выплюнуть, ни сглотнуть. Только давиться. — Это честь для меня. Орда усмехается, отпуская бледное лицо. Усмешка переходит в леденящий кровь смех. Кивает чему-то своему и губы кривит. — Покажи тогда, — Орда сдерживает усмешку, — свою покорность. Миша истерично думает о родине: дорогих московских куполах, бескрайних полях и свежем воздухе. О чëм угодно, кроме высокой фигуры, выходящей из шатра. Ему бросаются в ноги, и Москва чувствует себя опороченным ещё больше, покорно следуя за Ордой. Хватает края расшитой накидки, сжимает бледными похолодевшими пальцами. Гнетущее желание что-то сжать или сломать щекотало ладони. Выплеснуть поток навалившихся эмоций и воспоминаний, чтобы облегчить уставшую душу. Сарай-Бату казался огромным муравейником что в первый раз, что сейчас. Купеческие прилавки с цветастыми тканями, заморскими кушаньями и утварью Миша заметил ещë по прибытии в монгольскую столицу. На сухой соломе шептались люди и их знакомая речь резанула по ушам, стирала внутренности Москвы в кровь. Русских здесь было немало: мужчины, женщины, дети. Вынужденные подчиняться, в лохмотьях, через которые проглядывал скелет, натянутый кожей, вымотанные и задохнувшиеся в степных песках. Миша чувствовал себя так же, но выглядел чуть лучше. — Ты знаешь, что так просто это всë, — начинает мужчина, описав пальцем круг, — не истребить. Миша морально был готов к любым разговорам, но сейчас его поставили в тупик, ясно давая понять, что отвечать нужно безошибочно, иначе все его труды пойдут насмарку. — Конечно понимаю, ведь- — Не лебези, — с нажимом ответил Орда, не дав Мише договорить. — Я правду от тебя хочу услышать. Он так близок к провалу, что ощущает покалывание на пальцах, как будто к огню прикасаешься, а эту боль Миша помнил хорошо. Когда под белыми тряпками кожа пылает и липнет, мочишь водой, аккуратно протирая, и губы прикусываешь, чтобы собственный болезненный стон не слышать. Больнее, когда тонкая бечëвка по свежему ожогу идëт и натирает. Москва поднял голову, решаясь взглянуть в медный лик своего униженного достоинства и позорного провала. Он помнил реку, заполненную трупами бесчисленных русских воинов, и помнил как тяжело было смотреть в глаза Арины и Свята. Видел москвичей, бежавших, как загнанные звери, молящих о помощи, видел как нещадно монгольское войско срывало с людей одежду и рубило их своими острыми клинками. Острая боль в груди до сих пор не покидала Москву. Он чувствовал вину перед теми, кто погиб на том злосчастном поле, сражаясь за освобождение русских земель. — Как же я могу вам соврать? А это всë необязательно истреблять. «Падëт само под весом своих владений». Конечно, он врал. Объединись они все, то повалили и изрезали бы в клочья эту шаткую иерархию. Орда довольно усмехнулся, оправляя мех тяжëлой накидки. Мишу воротит и на зубах скрипит песок. Здесь всë: животные, дома, люди кажутся песчаным. Пустым и одиноким, давящим всем своим существом на Мишу, вжимая в цепкие грубые руки собственного страха. — Знаешь, Московия, ты мне нравишься. Ты — неверный пëс, которому скоро из-за великих стремлений переломают хребет, но который всë равно несëтся вперëд. Страдания тебе не помогли. Москва никогда не хочет знать, что тогда ему поможет. Все его победы мимолëтны, почти неощутимы, когда должны наполнять его освобождением, а в итоге приводят к ещë большему заточению. Связанный, сломленный и потерявший веру. Митя дарил ему крест, рассказывая сказки о чудесном спасении души и тела, а теперь подарок висит на шее камнем и вселенской обидой. Маленького мальчика обманули, чтобы сейчас были силы выбраться из грязи пустых обещаний и неоправданных предательств, но в итоге Миша только сильнее загоняет себя туда. — Оставь гордыню, — Орда надменно вышагивал, мельком окидывая свои песчаные владения. — Знаешь ведь сколько земель подчинены мне, — он обернулся. Скользнул тëмным взглядом по золоту волос и багряному кафтану. — Подчинись и ты. Миша взглянул в небо, удивительно чистое и живое. Сердце клокотало в груди, оглушающе било по ушным перепонкам. — Я знаю и подчиняюсь слову Божьему. Орда неприятно поморщился, отгоняя в себе желание закопать смелого собачонка в землю. Больно буйный и своенравный, хоть и кажется на первый взгляд, что успокоился и смирился. Но практически всегда после таких выводов Орда наблюдала за истеричными попытками сбросить власть Ига. Мальчик старается выжить, на что невозможно сдержать подкатывающий к горлу смех. Разумеется, весело наблюдать за войнами между князьями, стравливать их до тех пор, пока клубок взаимной ненависти не придавит к земле, но совсем другое — разбираться со своими междоусобицами. Орда подошëл вплотную, наклонился, опаляя лицо тяжелым дыханием. Миша дышит через рот, чтобы не упасть прямо здесь. Его ночной кошмар на расстоянии ладони, вновь погружая в морозную зиму тридцать восьмого. — Повторяешься, — шипит, смотря уже не так насмешливо, но с долей надменности и снисхождения. Отстраняется, последний раз цепляя голубые глаза и отворачивается, поднимая полы своего одеяния. Рукой откидывает перед собой штору, пропуская вперëд Москву. Нос сразу же щекочет благовоние масел и горячего молока — ложно напоминает о детской непосредственной наивности. И это ощущается бьющимся в груди вороном — момент отчаянной жажды выжить, неважно как долго придется справляться с гнетущим чувством внутренней опустошëнности. Только бы справиться. Москва огляделся. С последнего раза ничего не изменилось. Не изменилось и то, что он до сих чувствовал себя грязным. Шрамами оставшиеся следы от шершавых тяжëлых рук отдавались покалывающей болью до сих пор, а стоя снова здесь, скользя взглядом по этой клетке, они ныли с новой силой, напоминая о разрывающей внутренности боли и овчиной накидке, которую из последних сил сжимал, моля Бога помочь. Золотой крест бился о грудь, но докоснуться до него мешали чужие руки, вжимающие кисти в кровать. Молитвы шëпотом выходили из его уст, мешаясь со всхлипами, однако Бог был глух и слеп к его мольбам. Мужчина поудобнее устроился на широком ложе и протянул руку Москве. Бледный, запуганный мальчик боялся шелохнуться. Орда видит каждую эмоцию под мягким светом от свечи. Лежит довольный, потешается над сжавшимся Москвой. Упивается своей возможностью обладать. Видит, как руки у храбреца подрагивают и как бьëт его мелкая дрожь. И изумлëнно замечает — вырос. Теперь мальчишка, который и до плеч его не доставал, постоянно брыкался в попытке сбежать, выскользнуть из удавки Золотой Орды, несмотря на страх, окутывающий тело, стоял прямо, почти гордо. — Иди, — усмешка раскрасила мерзкое, белëное лицо с тëмными впадинами вместо глазниц. — Отрабатывай свою гордыню.