Бог с тобой, Элизабет

      – Папа, почему ты меня никогда не слушаешь? – Потому что я, черт возьми, занят, и ты отлично это знаешь. Уильяма ужасно раздражало, когда кто-то стоял ему преградой, и этой "кто-то" являлась Элизабет. Мужчине хотелось, чтобы дочка замолчала и не смотрела на него; ему было невыносимо ловить на себе зеленый взгляд, взгляд его покойной и давно нелюбимой жены. Афтон видел в лице дочери абсолютную копию Санни, от чего единственным чувством, которое он испытывал при взгляде на девочку, было отвращение. Брюнет говорил удивительно спокойно и размеренно, несмотря на то, что он почти скрипел зубами от злости. У него не было времени на бесстолковые разговоры и выяснение отношений, потому он просто собирался уйти прочь. Лиза чуть было не двинулась на отца с угрозой, когда он отвернулся от нее. Что за наказание! Отродье со скверным характером. – Майкл был прав, - Лиза ощутила, как эти слова горечью застыли на ее языке, – Я тебя ненавижу! Девочка неожиданно для себя прикрывает губы рукой, испугавшись собственных слов. Это было так странно для нее. Она никогда раньше не говорила ничего подобного. «В чем-то мы все таки похожи», – замечает про себя Уил. Ему захотелось громко выругаться. Уильям оборачивается на дочь, кажется, его выражение лица не выражает ровным счетом ничего. Что-то вроде искренней насмешки промелькнуло в его твердых чертах. Он вскидывает бровью, слабо улыбаясь уголками рта и затем безразлично отмахивается рукой, видя, как дочь глубоко вздыхает, прислоняясь к стене и возводя взор в потолок. В ее темно-зеленых глазах отчётливо проглядывались слезы, он был уверен. А Афтон не был одним из тех, кого бы расчувствовали детские слезы. – Бог с тобой, Элизабет. Лиза смотрит отцу в след, затем она опускает взгляд на свои ноги в пушистых тапочках, сжимая руки в кулаках. Ей захотелось крикнуть что-нибудь по-настоящему обидное, что-нибудь, что заставило бы его задуматься, но она не осмелилась. Да и никакого смысла в этом уж точно, к превеликому сожалению для девочки, не было. Она знает, что он пропустит мимо ушей. Он всегда так делает. – Майкл был прав, папа. Ей показалось, что она нашла успокоение в мытье посуды, но кружки и столовые приборы в ее дрожащих ручках скользили и почти выпадали из них. Шум громко стекающей из крана горячей воды нервировал ее. Она нахмурила светлые брови, удерживая одну из тарелок, и представила лицо Уильяма, когда он уходил; как всегда безобразное и недовольное, он кривит губы и закусывает изнутри щеку. Все это заканчивается тем, что Элизабет взмахивает рукой и тарелка тут же тяжело летит на пол, разбиваясь на множество кусочков, со звонким шумом рассыпающихся по холодной кафельной плитке. Ее глаза расширяются то ли от испуга, то ли от того, что она наконец осознает, что сделала что-то очень нехорошее. Но Лиза всего лишь слабо всхлипывает, как только перед ее взглядом выступает пелена слез. Плечи дрогнули и с резким вздохом опустились. Ей так не хотелось плакать, по крайней мере – сейчас. Она слишком долго не позволяла себе подобного удовольствия, ее глаза противно щипало от этого ощущения. Пошатываясь, она опускается на колени. «На счастье, - девочка какими-то неестественными рывками собирает крупные осколки, некоторые из них режут ей пальцы, – на счастье», - повторяет она полушепотом, поднимаясь. Афтон грубо протирает рукавом кофты влажные и раскрасневшиеся щеки, покрытые несуразными пятнами. Элизабет проклинает себя за свою слабость: «Дура! Подумать только, какая же ты дура, Элиза!», - мгновенно проносится в ее голове. Последнее, чего она желала – это остаться без единой посуды в доме. Метлой она собирает оставшиеся на полу крошечные стёклышки и смотрит на свои окровавленные руки, удивляясь тому, как это она не почувствовала боли. Лизабет вытирает ладони кухонной тряпкой, после чего небрежно отбрасывает ее куда-то в сторону, и разворачивается, направляясь в ванную комнату, чтобы избавить себя от этих уродливых красных пятен на щеках, прежде, чем уйти в спальню. Девочка подумала, что почувствует себя чуточку лучше, как только поспит сколько-нибудь часов. Да, это было бы неплохо. Ее голова ужасно болела, а руки зудели от многочисленных порезов. Из зеркала на Лизу смотрели особенного оттенка зелёные глаза. Она изучала каждый угол своего слегка опухшего от слез лица и не могла поверить, что переживает это прямо сейчас. Девочка почувствовала что-то вроде жалости к себе, но быстро отпрянула, как только поняла это. Ей не хотелось себя жалеть. Прохладная вода, казалось, привела ее в трезвость сознания. Теперь не осталось ничего, кроме ее обыденной чёрствости, и этого было для Элизабет вполне достаточно, чтобы наконец закончить с чертовой посудой и уйти наверх, к себе в комнату. Она надеялась, что отец не услышал звук разбитого стекла и очень ждала прихода Майкла. Ей почему-то страшно хочется забиться в угол от своей беспомощности, когда брата нет рядом. Элизабет пообещала себе, что ни словом не обмолвится ему об этой ситуации, как бы плохо она себя не чувствовала, как бы сильно ей не хотелось поделиться. Она не станет его расстраивать. Нет, только не сейчас. Уже прижившаяся, но до сих пор устрашающая тишина дома давила на Лизабет. Только звук поскрипывания старой, временами прогинающейся деревянной лестницы под ее весом и едва слышного тиканья часового шкафа в гостиной. Как только ее голова коснулась мягкой подушки, Лизе сразу же захотелось спать. На секунду, уже перед тем как начать дремать, она ощутила на себе чьи-то ласковые руки, словно обнимающие ее. Это напомнило ей о заботливых маминых объятиях, которые Элиза так обожала в детстве. Она скучала. Девочке невероятно сильно хотелось открыть глаза, она понимала, что ей это всего лишь кажется, но ее главным страхом было отпугнуть это фантомное тепло. Она уснула всего за несколько минут до того, как в дверном проёме появился Майк. Он хотел поболтать с ней, (это уже было их любимейшей традицией), перед сном. Однако, обнаружив ее спящей, аккуратно укутавшейся в одеяло, тихо закрыл за собой дверь, оставив это на завтра. Так ради кого Элизабет не позволяет себе плакать?