Чёрное и белое

Умиротворение. Он всё сделал правильно. Сразился с демоном. И до последнего вздоха остался верным себе. Прежде он никогда не мог быть уверен до конца, и это незнание своей сути, подспудная неуверенность бессонницей терзала в ночи, вгоняя в холодный пот. Что, если в решающий миг он не устроит перед искушением? Что, если страх перед смертью окажется сильнее? Что, если внутренний демон страшнее всех, что полегли от его меча? Кто тогда остановит? И скольких он успеет убить? Сегодня он, наконец, впервые мог закрыть глаза со спокойной совестью. Инстинкты молчали и зверь, сокрытый в его душе, рокотал в тон умолкающему сердцу, до последнего вздоха покорный воле приручившего его человека. Аказа, сам того не ведая, оказал охотнику услугу, всем своим существом напомни в, с чем именно Пламенный Столп поклялся сражаться и за что умереть. В мир иной его душа отходила с рассветом, с мыслью, что может покоится с миром, ведь своей широкой спиной он закрыл десятки невинных жизней, плененных проклятым поездом и подарил шанс юным, но уже таким отважным, сильным товарищам. Он был горд сражаться с ними плечом к плечу. Поэтому, глядя в смеющиеся раскосые глаза, искрящие проклятым кандзи, и чуя разлившийся в воздухе смрад чужой безудержное жажды и ярости, Кёджуро улыбался. Широко и беззаботно, как когда-то в далёком детстве, когда мама звала его в дом и гладила нежно за ухом, поправляя растрепавшийся хвост: «Моё же ты солнышко, аккуратнее будь.» Вот и сейчас он почти чувствовал её прикосновение в тёплом ветерке уходящего лета, колыхнувшем ворот хаори. Колокольчиком прозвенел тот яркий смех из беззаботного прошлого, громче, чем все звуки мира. И из горла хлынула жаркая кровь, медной тяжестью оседая на языке и яркой, алой пеной проступая сквозь стиснутые зубы. «Ту-дум» Счёт идёт на секунды. «Ту-дум», — над чужим кулаком, раздробмвшим и кости, и мышцы в фарш. «Ту-дум», — так больно, что даже не чувствуется. «Ту-дум», — и в последний раз. Как и в первый, как с тяжёлой отцовской рукой на плече, как однажды, удерживая тисненый переплёт любимой книги и тёплую чашечку чая, как после чарки саке и в страсном объятии женщины, как сказав последнее «Прощай!» младшему брату, пообещав вернутся прежде, чем тот успеет заскучать — он сделал глубокий вдох носом, ощущая всем существом, как ширяться лёгкие, до судорожрой дрожи, до головокружения. Целую вечность, пропитываясь сладким вздохом изнутри и, как же странно, — снаружи тоже, касаясь голой скользкой, нежной плотью холодной, грубой кожи на сжатом кулаке, жидко хлюпая. Он нанизал его, как бабочку на острую иглу. «Мы больше не увидимся, Кочо. Прости, но в этот раз я не дождусь.» И левая рука, немея, стиснула обмотку рукояти, до яркого соцветия чёрных звёзд, и двинулась вперёд неумолимо. Навстречу пахнувшему сквозь чужую ярость и багровый голод страху. Страху перед смертью. «Смейся демон. Смейся, если смеешь, вот только, я ещё не проиграл.» Объятия смерти сомкнулись теснее, отнимая в час по грамму силы, утягивая в бесконечную, абсолютную тишь, благодатный омут забвения. Во тьму. — Ты такое разочарование, Ренгоку Кёджиро. Как жаль. Но может, оно и к лучшему. Возможно у малыша Сенджуро… Дрожащий чернильными пятнами яда в мутной, леденящей воде голос обрушился жгучим пламенем на затухающие одна за одной струны сознания. Малыш Сенджуро. Сенджуро. Сё! Мысль стала последней каплей. Агония разрывала в клочья. И сипящее, тихое: «Нет», — на влажных остывших устах… Застыло печатью смерти.