Зацвести для тебя

— Спасибо.                   не уходи, не уходи, не уходи. — Ты потрясающий.                   нет, не смей, не уходи, не оставляй меня. — Эндрю!       Миньярд открывает глаза. — Всё, автобус отогнали, можно возвращаться, — Ваймак не отводит взгляд от зеркала заднего вида. Словно боится смотреть на Эндрю. — Пошли.       Нил пропал, Нила забрали. Эндрю его не защитил. — Я не галлюцинация. — Лучше бы был галлюцинацией, — отчаянно шепчет Эндрю и дёргается к двери. Наручник тут же врезается в руку, а Ваймак раздражённо шипит.       Им приходится как-то приспосабливаться и договариваться, даже чтобы просто выйти из автобуса. Путь обратно в отель тонет в туманной пустоте. Эндрю преследуют синие отблески и солнечный свет, запутанный в рыжих волосах. Это ничто, но почему-то Миньярд в такой ярости, что больно где-то внутри.       Ничто, ничто, ничто. Миньярду как раз ничто и нужно. Злость в груди бьётся и давит, и в этот момент ненавидеть Нила проще простого.       Ещё лучше было бы его ненавидеть, будь он здесь, рядом. Плечом к плечу, и со своей дурацкой жертвенностью — отступать в сторону, едва почувствует, что разрешения нет, что прикосновение некомфортно.       Эндрю искреннее ненавидит Нила — этот гаденыш заставляет чувствовать. — Я не галлюцинация. — Ты несбыточная мечта, — шепчет Эндрю, и в тумане издевательски щурятся синие глаза в отблесках солнца. Глупый мираж, Миньярд знает, что его здесь нет. — Он будет в порядке, — вдруг говорит Ваймак. Они уже почти дошли до отеля, но тренер останавливается и впервые смотрит в глаза. — Он вернётся. Хотя бы ради тебя вернётся.       Пустота на миг отпускает, даёт вдохнуть воздуха. Эндрю смеётся. — Между нами ничего нет, — хрипит он. Лучше б было, шепчет хаос вокруг него, но Эндрю пропускает эту мысль, как глупую и ненужную. — Даже если и нет, — послушно соглашается тренер. Ещё один чудак, который знает слово «границы» и не лезет через них. Только сдвигает потихоньку. Своей честностью, настойчивостью, безопасностью. Этим Ваймак опасен, но этим же и вызывает доверие. Тем, что отступит, если начнёт ломать. — Но это ваше «ничто» такой же бред, как то, что у Ники нет депрессии.       Все бы сказали тогда — ну, точно бред, потому что у Ники как раз таки нет депрессии. Вот только — ха-ха — она у него есть. И смешно, что за глупым смехом этого никто не видит. Ироничны защитные механизмы человека, как говорит Би. — Ты верил Нилу, даже когда принимал таблетки, — продолжает Ваймак, как будто бы что-то знает. Эндрю, правда, понимает, что сложно хоть что-то скрыть от тренера. Если он молчит и позволяет, не значит, что он не в курсе. — И он тебе верил тоже. Я бы решил, что вы родственные души, если бы имел хоть одно доказательство.       Эндрю снова смеётся. Родственные души, истина в последней инстанции. Тот, кто поймёт всегда, ведь в отражении сложно не узнать себя. К убийце никогда не привяжется пацифист, к такому избитому жизнью, как Эндрю, может подойти только не менее избитый Нил. — Поломанное притягивается к поломанному, да, тренер?       Ваймак пожимает плечами, и они снова идут. Пустота опять сжимает грудную клетку, Эндрю не видит, не понимает, что вокруг, в его голове только бьётся на бесконечном повторе ощущение обветренных губ на своих и свет в рыжеватых ресницах.       Чёртов Нил Джостен. Чёртова боль, которая переливается в лёгких, как раскаленный металл.       Ты должен вернуться, Абрам.       Новая машина на парковке, ещё больше федералов. Кислород врывается в лёгкие, и они одновременно осознают.       Дороги под ногами нет — обжигающий воздух, и только боль в запястье от обода наручника и ругань Ваймака ещё держат на земле. Это правда, нет, ошибка, он вернулся, привезли его тело, он жив? Что?       Туман рассеивается, а пустота в испуге шугается по углам. Линии впиваются в разум, будто бы таблетки снова пляшут в желудке.       Нил, Нил, Нил, Нил.       Он падает на колени, прижимая руки к груди, и Эндрю бросается к нему, словно ярость переплавляется в топливо. Это он. Он вернулся.       Зуд под кожей появляется мгновенно и нарастает, как цунами.       Обычно родственные души обмениваются цветами — их едва ли больше трех-четырёх, потому что обычно самые большие шрамы у людей разве что после операций. А так — царапина от кота или порез ножом после готовки ужина.       Нил — чёртов цветущий сад. — Господи… — потрясённо шепчет кто-то из федералов.       Мелкие голубые цветы прорастают сквозь бинты на руках, пробиваются в горловину кофты и толкаются в пластыри на лице. — Жёлтый. Цвет безумия и тоски, — шепчет Нил, с глупым благоговением протягивая ладонь к предплечью Эндрю. И останавливаясь в считанных дюймах от чёрной ткани, через которую выползают солнечного цвета лепестки. — Лютики.       Эндрю поднимает руку, позволяя Нилу прикоснуться к цветам, а вторую протягивает к лицу его личной несбыточной мечты. Он одну за другой снимает повязки с щёк, давая свободу василькам, которые, будто живые, тут же тянутся к его пальцам. Эндрю хотел бы ответить, что цветы голубые, словно его глаза, словно небо, словно чёртов смысл жизни, Кевин выполнил свою часть сделки, но молчит. Он смотрит на подживающие (о, чудо-магия родственных душ) круглые ожоги на лице Нила. — Что это?       Джостен отвечает на немецком, продолжая гладить цветы на предплечьях, но взгляд не отводя от глаз Эндрю. — Автомобильный прикуриватель.       Где-то вскрикивает Ники, точно, он же понимает немецкий. Нил оборачивается к команде и испуганно дёргается в понимании — его раны увидят. Впрочем, сквозь цветы обоженная и изрезанная плоть совсем не заметна, и картина почти красива. — А вот и доказательства, не правда ли, Миньярд? — тренер усмехается и руки складывает на груди. На его запястье болтаются наручники, и в голове Эндрю мелькает смазанная мысль, что руки почему-то же оказались свободны. Кто успел расстегнуть его наручник? Когда это произошло, почему он ничего не заметил?       Жёлтые цветочки издевательски переплетаются на запястье и поворачиваются к Нилу, будто он их солнце.       Моё солнце, ревниво душит мысль Миньярд и выдыхает.       Несбыточная мечта больше никуда не денется.       Вернётся хотя бы ради меня.