all your bitches' broken hearts

Кофе горчит, Порче передержал его. Кофе вообще-то не должен кипеть, но Порче просто стоял и смотрел, как шапка тёмной пены поднимается над горлышком джезвы и выбрасывается за края, течёт по стенкам на плиту. Пустота — так Порче бы описал своё состояние, если бы его спросили. Если бы он задумался. По счастью, его не спрашивают, и он не думает. Он чувствует себя пустым. Оцепенелым. Фундуковое молоко перебивает горечь кофе, и Порче льёт его больше, почти столько же, сколько кофе, пока он уже совсем негорячий, пока уровень жидкости не сравнивается с краями. Он сказал Поршу, что ждёт результатов собеседования в академии. Порш ободряюще похлопал его по спине и занялся своими делами. Впервые за последнее время Порче как-то отстранённо рад, что у Порша есть свои дела и нет времени на него. Его устраивает, что до него никому нет дела. Его это устраивает. Не то чтобы до кого-то есть дело ему самому. Он пьёт кофе и всматривается в поверхность стола сухими глазами. Это так странно — не хотеть ничего. Он привык мечтать о многих вещах. Он привык размышлять о многих вещах. Он не привык к абсолютному онемению сознания и пока не знает, как сбросить его. Ему жарко. Он включает кондиционер на самую низкую температуру; страдать получается довольно неизящно, когда тебе жарко. Он не страдает, но ему жарко. Он включает документалку про заполярье и смотрит на бурлящие потоки студёных северных рек и цветущую, но всё такую же холодную тундру. У него забрали все мечты, всё, чем он теперь является, это тундра — только он отцвёл, он пуст, он мерзлота. Порче не драматизирует слишком сильно, он знает, что переживёт это. Знает, что его отпустит, знает, что весна придёт и ему станет теплее. Он не думает, что любит Кима на всю жизнь. Просто пока, к сожалению, вот это — вся его жизнь. И ему холодно в ней и пусто. Он хочет поднять руки, чтобы обнять себя, но не делает этого. По экрану ползут титры и благодарности. Стриминговый сервис предлагает ему следующее видео и подсказывает, что автовоспроизведение начнётся через десять секунд. Порче позволяет фильму начаться. «Хьюстон, мой астронавт сообщает, что увидеть звезду на горизонте можно не только в телескоп. Я смотрю в иллюминатор, и здесь невероятно красиво», — раздаётся голос с лёгкими помехами. Порче смотрит на туманные звёздные облака и думает о космосе, который подарил ему Ким. Кофе совсем остыл час назад, его осталось меньше половины кружки. Порче отпивает два глотка и мысленно видит стену над своим рабочим столом. И задыхается, стискивает рукой край стола, хватает побледневшими губами воздух. Он привык к этим приступам, ему даже не понадобился двадцать один день, только несколько. Он привык просыпаться ночью от гипервентиляции. Он привык сгибаться пополам в течение дня, когда грудную клетку внезапно охватывает давящее чувство. Он не плачет, но, наверное, так стало бы легче. Он знает, что это слёзы душат его. Он знает, что каждый приступ — это немая истерика. Но выпустить её не удаётся. Он как будто не может разобраться, как дать выход этим клубящимся внутри него чувствам. Он как будто разучился эмоционировать. Ножки стула с грохотом проезжаются по полу, когда он отталкивается от стола и склоняется, прижимаясь животом к коленям, упираясь лбом в предплечье, и пытается выровнять дыхание. Ким звонит. Это худшее, что он может сделать, и он конечно же делает это, ведь когда было так, чтобы Ким не делал худшего из возможного. Порче смотрит на множащееся число пропущенных звонков и пытается понять, что у него в голове. Они же уже всё прояснили. Зачем эта новая игра? Порче смешно. Рассмеяться не удаётся, он забыл, как проявлять эмоции, но ему искренне смешно. Он безразлично смотрит в экран с открытым контактом и смахивает влево — заблокировать. В общем-то, на этом и всё. Гитара лежит рядом, к сожалению, у Порче не поднимается рука сделать с ней что-нибудь (по крайне мере убрать с глаз). Он бесцельно перебирает струны и пытается понять: как же так? Как же он позволил себя обмануть? Как же он был ослеплён своей любовью и не увидел, как было пусто и глухо в ответ? (Было?) Ким обнимал его. Ким зарывался лицом в его шею, оставляя на ней короткие поцелуи, ерошил волосы, смотрел долго и пронзительно, протягивал ему цветные маркеры, которыми Порче делал надписи на их полароидах — Ким не отдал ему ни одного, он лукаво улыбался Порче и прятал их во внутренний карман своей кожанки. Они, должно быть, уже где-то в мусорке. Порче не жалеет, что у него их нет. Он смотрит в потолок. Ким отыграл свою партию на пять с плюсом. Стоячие овации. Порче то ли злится, то ли восхищён. Это был красивый спектакль. Из них двоих только он вжился в роль. Порче просыпается в одиночестве. В комнате темно и тихо, из открытого окна доносится пересвист ночных птиц. В мыслях пусто, только бессвязные обрывки воспоминаний вспыхивают тут и там. Плечи скучают по тёплым объятиям. Порче сбрасывает с них одеяло, поворачивается на другой бок и снова закрывает глаза. В общем-то, на этом и всё.