Кавказские пленники

— Хвала Аллаху, облегчающему дела, определившему месяцы, изменяющему времена и тысячелетия, беседовавшему с Мусой на горе Тур. Он низвёл Тору, Евангелие, Фуркан и Псалтырь. Он дозволил брак, заключённый при свидетелях и брачное подношение. Я прошу защиты у Аллаха от проклятого Сатаны: … » — Адиль! Адиль! — звонкий, еще совсем детский, голосок прорывается сквозь гул суеты впреддверии главного праздника для всех семей маленькой деревни у подножия горы Рагдан. Курбан-байрам всегда празднуют со всем тем размахом, присущим лишь простым людям, знающим друг друга еще с пеленок: большой стол, за которым найдется место для каждого, радио, принесенное здешним любителем хорошего шансона, и, конечно же, лучший баран, выращенный аккурак к знаменательной дате. Собираясь вместе соседи пили, смеялись, обсуждали последния новости, но никогда не обращали внимание на детей, мельтешащих под столом, пытаясь выпутаться из клеенчитой скатерти, пропахшей кровью от разделки барашка и самодельным вином. Именно той самой невнимательностью и пользовались маленькие негодники, убегая как только их родители доставали вторую-третью бутылку. — Тихо! — неожиданно Адиль выпрыгнул на Булата из кустов, поваливая того наземь. Маленький боец не остался в стороне и уже в следующую минуту сидел свехру на друге, пачкая его белый таубчик о землю. — Ты где был? — на маленьком лбу тут же стали видны складки от нахмуренных бровей. — Встань с меня и скажу. — насупился в ответ Адиль, заранее прощаясь с новой одежкой. Тяжело выдохнув, Булат-таки освободил друго от своих оков. Для семилетнего мальчика он был достаточно высоким, за что и получил неприятное прозвище «шпакля». Посмотрев сверху вниз на такого неповоротливого Адиля, Булат закатил темные, почти черные, глаза и аккуратно дернул его на себя, помогая тому встать на ноги. Оттряхнувшись, Адиль вынул из кармана смятую впопыхах пачку отцовских сигарет, забытых на лавочке перед домом. Булат вмиг стер прежнее раздражение с лица и удивленно спросил: — Где ты их взял? — У отца. — честно признался мальчик, — Правда, здесь всего пара штук, но попробовать стоит. У тебя есть спички? — Нет, но можно попробовать огнем. Скрывшись от пьянных глаз взрослых в тени деревьев, мальчики подбежали к почти потухшему костру и, поднеся одну из трех сигарет к нему, стали отчаянно тыкать в него белой самокруткой. Добившись нужного результата лишь со второй попытки, они в предвкушении посмотрели друг другу в глаза. Сигарета стала медленно тлеть в руках Булата, а он все вглядывался в глаза Адиля будто впервые и никак не мог понять, почему же в загорелась не только сигарета, но и огонек в груди?» …"Женитесь на тех, кто понравился вам из женщин, двух, трёх и четырёх. Сочетайте браком холостых из вас и праведников из рабов ваших и рабынь. Если будут бедны они, то обогатит их Аллах из милости Своей, и Аллах Щедрый, Знающий»… » — Направо. Горячее кавказское солнце нещадно палило по оголенным юношеским плечам, вытягивая маленькие капельки из покрасневшей кожи друзей, петляющих уже несколько часов по разгоряченной траве бескрайних, но крайне однообразных лугов. — Булат, давай отдохнем, я уже не могу идти. — еще несломанный до конца голос Адиля прозвучал слишком резко и жалобно на фоне зловещей тишины знойного июльского дня. — Мы почти дошли. — значительно подросший Булат не собирался слушать слишком слабого и хрупкого для мужчины Адиля, предпочитая пологаться на свою природную интуицию. — Ты так уже говорил, а мы все еще в этом гребанном поле! — не сдержав яростного порыва, воскликнул уставший Адиль. — Думай, что говоришь. — коротко ответил притихший парень, склонив голову над землей Аллаха. Почувствовав горький укол вины, Адиль приуныл еще больше. Казалось, он готов был расплакаться прямо здесь. Он представлял себе рассерженное лицо матери, когда он вернется без футболки, тяжелый ремень отца за сломанный в озере телефон, и тихо вздыхал о своей незавидной судьбе, молясь всем богам, чтобы они успели в деревню до темноты, иначе, если не дикие звери, так родители живого места не оставят. Булат погрузился в себя, но в отличие от Адиля, его поглотили мысли о более серьезных вопросах, о тех, на которые ответ просить нельзя — заподозрят в таком грехе, за который отец лично с него шкуру спустит и всех друзей позовет посмотреть на расправу. Ни с кем он не мог поделиться тем, что у него на душе, кроме одного человека. Адиль. С недавних пор лишь одно его имя стало порождать в его груди стаю яркопылающих светлячков, незатухающих ни на минуту, которые, стоит обладателю этого имени появиться на горизонте, тут же начинают шевелить крыльями, загораться все сильнее и сильнее, с каждым разом порождая страх неминуемой гибели от нехватки воздуха, кажется, однажды их станет так много, что они просто перестанут помещаться в его груди и вырвутся наружу, следуя за хозяином, порождающим в его неокрепшей душе столь необычные чувства. — Ты когда-нибудь чувствовал, как нечто распирает тебя изнутри при мысли о чем-то, словно порох вылетает из пороховницы прямо тебе в грудь, и ты не можешь избавиться от этого поистине омерзительного чувства, преследующего тебя и днем и ночью, недающего жить и наслаждаться жизнью? Как уныние берет верх над жалкими попытками спастить, и только при… виде того, что пораждает это чувство становится так легко, так хорошо и плохо одновременно от осознания… того, чем является этот… предмет? Адиль остановился не в силах поверить, что его друг, его родственная душа испытывает то же, что и он сам, чувствует то, о чем боялся признаться себе он, в глубине души проклиная непонятные чувства, всеми силами стараясь вытеснить их из себя, отрицая и пугаясь этого. Краснея, но уже не от жары Адиль тихо прошептал, не смотря на Булата отошедшего на приличное расстояние, будто забыв о друге: — Да…» …Доводятся хадисы от избранного Пророка (да благословит его Аллах, его семейство и прекрасных, благочестивых сподвижников: «Брак — сунна моя, и кто отвергает сунну мою — тот не от меня. Жених Желающий, невеста — желанная, и брачное подношение по их обоюдному согласию. Женитесь, рожайте и плодитесь, воистину, я буду гордиться вами перед другими народами»… » Холодный зимний день жители маленького села предпочитают проводить дома, в кругу семьи, Адиль и Булат не являются исключением. Легкое потрескивание дров в железном камине, смятое покрывало и запотевшие стекла, увы не от холода. Двое молодых, разгоряченных мужских тела, извиваются под обоюдными ласками, нетерпеливо стягивая с друг друга такую лишную в этот момент одежду. В доме тихо, лишь два темных силуэта в маленьком окошке покрытом коркой льда растапливают его между собой…» …Да вложит Всевышний Аллах в сердца двух сторон зерно любви и говорю я слово своё, и молю о прощении у Всепрощающего Аллаха и для себя, и для вас, и для всех остальных мусульман. Воистину, Он Прощающий, Милосердный, Одаривающий, Щедрый, Всевышний, Великий, Слышащий, Знающий. Смотря со стороны на крепкую мужскую спину, облаченную в легкое белое одеяние, на маленькую фигуру в скромном белоснежном платке, Адиль с грустью улыбался воспоминаниям, пронесшимся перед глазами вереницей черно-белых картинок, задержавшись на той роковой ночи, подарившей столько блаженства и одновременно боли, что оба предпочли идти разными дорогами, испугавшись своих чувств и их последствий, решая для себя, что больше этого не повториться. И правда, не повторилось, лишь взгляды полные боли и невысказанных чувств рвались наружу, точно светлячки из груди почти десять лет назад.