ikanaide

«Всё хорошо», — так сказать бы хотелось…

      Это было так резко, что осознать произошедшее почти не получилось. Мысли медленно бежали за телом, не в силах догнать. Его обжигало кортизолом, нервы кипели, кровь в венах пылала магмой, слишком горячей по сравнению с холодной морской водой. Но убежать у Ацуши всё равно бы не получилось. Это было невозможно.

Вот бы шагов мерный такт задержать суметь.

      Всё ещё мокрый, он сидел, обхватив свои колени руками, прижимая их ближе к себе, словно пытаясь создать кокон, в котором ему будет не так страшна жестокая правда.

Ты бежишь быстрее, быстрее, я угнаться за темпом не могу. Остаётся только вслед тебе смотреть… Твой силуэт едва различим. Последний рейс едет в ночь.

      Чёрный плащ, последняя вещь, реальная, способная подтвердить, что всё произошедшее на корабле было не частью очередного кошмара, не вымыслом больного испуганного войной организаций и чередой потрясений разума, а реальностью. Ледяная вода унесла его порывом, бурным течением забрав вещицу в свои глубины, точно несчастную немую тряпку, словно он никогда не вмещал в себя дикого зверя, не светился алыми искрами зловещей способности, пусть смертоносной, но такой живой. Без него Ацуши почувствовал себя брошенным, несмотря на то, что его, вроде как, спасли...

Глаз не отвожу, мечтая догнать, сметая слезинки прочь.

      Горько, ужасно горько и одиноко: пустота внутри, возникшая так внезапно, из неоткуда, втягивает в себя всё и вся, точно чёрная дыра. Ацуши чувствует себя совершенно лишённым эмоций, все всполохи их затухли угольками, пепел шипел, смешиваясь с чем-то мокрым и важным. Абсолютный вакуум, даже собственное дыхание тише, чем звуки, шорохи того момента. Чем его последние слова...

Плакать нельзя. Плакать нельзя. Но как хочется прокричать: «Со мной останься!..»

      И тут из Накаджимы, каменного, напряжённого, как оголённый нерв, резко выходит громкое стенание, похожее на жалобный зов о помощи, слишком глухое и заглушённое собственными коленками, чтобы называться криком. Только тогда Ацуши понимает, что по щекам его влажными дорожками всё это время текут слёзы. Самые настоящие, капающие из аметриновых, стеклянных глаз, смешанные с болью, странной, не знакомой ранее. И такой пронзающе невозможной.

Я всё смотрю, но поезд ушёл далёко-далёко прочь. Тускло вокруг, украла тебя коварная тёмная ночь.

      Ничего уже не понимая, Ацуши так и сидел, тихонько-тихонько шмыгая носом, смахивая вновь и вновь поступающие удушающим накатом солёные, как и то море, капли, растирая их на всё ещё холодном и грязном лице, пытаясь убрать, смахнуть резко поступившие наружу кричащие чувства. Мелко дышал, прячась в темноте собственных ладоней, и тонул, всё ближе приближаясь к маячащему на периферии зрения дну. Отчаяние холодило воздух вокруг, не давая укрыться, промораживая до самого сердца, сковывая его, заставляя вопить, и голос этот случайными надрывами вырывался наружу.

Плакать нельзя. Плакать нельзя. Но как хочется прокричать: «Со мной останься!..»

      Успокоиться получилось не сразу, истерика словно испепелила часть времени, забрав её, как плату за свой уход. Тревожность и волнение осели внутри, пригвоздив конечности к земле. И груз этот измерялся чужой жизнью в обмен на свою. Это решение, неестественное, противоречащее всему, что Ацуши было известно, принял сам Акутагава. За долю секунды решив расплатиться за них обоих. И всегда в нём был этот альтруизм? Или это был не он? Что тогда? Вопросов слишком много, ответов нет, а итог один...       Ацуши хочет вернуть всё назад. Так хочет...

Яркий фестиваль уже подходит к своему концу. Как всегда заставит ночь из памяти его стереть. Выглядишь особенно прекрасно, но из виду теряется образ твой. Остаётся только вслед ему смотреть…

      Пару раз среди этих мелькающих, насыщенных битвами и ожиданием дней он видел его. Призрака былого Акутагавы: вампира без извечного чёрного плаща, с абсолютно другим взглядом — да, именно сейчас до Ацуши дошло, что он запомнил тот взор пылающих решимостью бездонных глаз, тьму пересекающего сингулярность обсидиана, в которой лишь в самый последний момент Накаджиме удалось разглядеть звёзды.       И он улыбался тогда, да?

А время летит, быстрей и быстрей, уносит с собою прочь. Долог путь домой, но всё хорошо, и скроет меня во тьме ночь. Знаю. Лишь фонарей сияют огни, и я продолжаю идти Вдвоём с немой тенью.

      Это же было правдой, не миражом и не видением? Образ смеющегося Рюноске преследовал Ацуши в тишине города, в спокойствии заката и молчании сумеречных аллей и парков. Лишь слегка приподнятые уголки губ, веселье, отдающее вкусом полыни, а на устах приказ убегать, но голос мафиози дрожит, и тон смягчается, становится похожим на просьбу. Его слова продолжают эхом звенеть в голове оборотня — он не в силах расстаться с ними, не способен забыть этого поступка, жалея, не понимая, теряясь, думая.

Я всё смотрю, но поезд ушёл далёко-далёко прочь. Правде в глаза взглянуть не хочу, в слезах расплывается ночь.

      Что, если Акутагаву можно было спасти? Как Кёку достать из мглы, из темени, из запаха тлена и смерти? Изменилось ли бы что-то тогда? Стала ли бы эта улыбка ярче? Смог ли бы Ацуши увидеть её?

Плакать нельзя. Плакать нельзя. Но как хочется прокричать: «Со мной останься!..»

      Стала бы ли она так же важна и дорога ему, как сейчас?

Плакать нельзя. Плакать нельзя. Но как хочется прокричать:

      И снова похожая картина. Алое солнце чертит линию горизонта, жёлтый и оранжевый красят небо в цвет надежды. Каждая клеточка болит, на одежде, его и других, спрятались багровые пятна. Все немо стоят посреди неба и земли, уставшие и побитые, но одержавшие победу. И они живы, все, кого так рьяно хотели забрать, стоят среди большой кучи, немного шатаясь, зато целые и невредимые. И он тоже. Ацуши реагирует быстрее, снова не поспевает за перегруженной делами и проблемами головой, выступает вперёд, удивляя всех, кто смотрит на них.       Один рывок, и он заключает Акутагаву в объятия. Это приветствие, полное настоящих облегчения и счастья. Накаджима чувствует тепло его тела, оно плотное, живое, сердцебиение бьёт по ушам, дыхание врезается куда-то в шею и греет. Сам Ацуши зарывается носом во что-то тёмное и с минуту, наверно, вдыхает запах кондиционера и волос цвета вороного крыла. Они щекотят, наверху кто-то фыркает, и звук этот, пропитанный показными недовольством и удивлением, кажется детективу бархатным и безумно родным.

«Со мной останься!..»

— Дурак...