Panacea

      Подпускать к себе кого-то чужого Юнги не желал, клятвенно уверял себя в этом, когда ему, осевшему в беспричинно леденящей квартире, в голову ударял алкоголь с градусом покрепче. И всё, словно на повторе, воспроизводилось вновь, заставляя его возводить вокруг себя стены, зарекаться в лживых наказаниях не вестись на подобное. Мин застрял в веренице событий, до ужаса схожих, а вместе с тем — болезненных.       — Хён… — звучит откуда-то слишком ирреально, и блондин решает, что пришло его время отчаливать от этой прогнившей жизни.       Не в этот раз.       К нему подсаживаются сзади, сгребая покровы одеяла под себя, и обнимают так, как не делал никто ранее. Усмехающийся и надломленный осознанием подобного, Мин роняет голову на плечо человека позади, прикрывает глаза и наивно желает забыться сном навсегда. И он засыпает… покуда не ощущает поцелуи: в шею, щеку и висок. Юнги целуют везде, согревают, вверяя, что он поистине нужен, что без него уже невозможно. Наивно, но блондин вновь верит, льнет и ловит чужие родные губы, прячет затравленно-виноватый взгляд, скрывая его под веками.       Чимину невозможно не верить ровно так же, как и существовать без него. Отличающийся от предыдущих, слишком добрый и чистый, он учит Юнги открываться, терпит срывы, трепетно касается его щеки каждый раз, когда слеза срывается с подрагивающих ресниц, устремляясь вниз. Пак верный и ласковый, напоминает щенка, оставшегося в утраченном прошлом, но априори значимого для Юнги.       Верить и доверяться этому ребенку (Юнги считает его таковым) со временем становится не так страшно для него, но страх вновь оказаться тем, кого оставят, над кем будут насмехаться и бросать взгляды, презрительно-жалостливые, губительно давит где-то там, внутри. А Юнги больше всего ненавидит, когда с ним поступают таким образом. Ровно так же, как и страшится этого. Но что остаётся от его страха теперь, когда губы, чувственные и нежные, разрывают поцелуй, а взгляд напротив неумолимо просит не бояться.       — Юнги, — холод обдаёт его тело, когда он перестаёт ощущать теплое чиминово тело, — повернись ко мне, пожалуйста.       Он не в силах противиться, сил не остается на образ сильного и холодного, и Юнги ёжится, развернувшись лицом к Чимину, вглядевшись в глаза напротив и найдя там страх, схожий с его собственным, нужду и нечеловеческую, только ему присущую, нежность.       Сколько боли перенес этот ребенок? Юнги не знает. Ни разу не задумывался, как больно бывает Чимину рядом с ним, сколько раз он подумывал просто опустить руки и уйти от Мина, возведшего вокруг себя непреодолимые стены.       — Прости меня, прости за всё, — не своим голосом шепчет Юнги.       Не позволяет прикоснуться к своей щеке, ухватившись за прохладное запястье с предельной нежностью (Юнги боится принести Чимину ещё хоть каплю боли) и потянув на себя.       Раскаяние, злость и обида на самого себя.       Чимин охает, сдерживает слезы, безбожно застелившие глаза, и вовсе не дышит, когда его обнимают, когда впервые в жизни Юнги так бережно и крепко прижимает его к себе, произнося это непонятное «прости меня». Внутри становится тесно, жжётся, а боль одолевает каждую частичку хрупкой чиминовой души. Он понимает, несомненно, осознает смысл этих слов теперь, когда Юнги замирает и рвано дышит в его грудь. Неизвестно, почему, но именно это кажется юноше верхом искренности.       В Чимине тоже нуждаются.       — Я люблю тебя, Юнги, — не принимает и не отталкивает извинения, а лишь дает понять, что он никогда не винил его в чем-либо.       Невинное прикосновение мягких губ возвращает Мина к воспоминаниям двух месячной давности. Их часто повторяющиеся встречи, неловкие улыбки и робкие прикосновения. Жаркий поцелуй, сорванные тормоза и взаимные признания не в любви, но в том, что друг без друга уже невозможно, а телам хочется уж слишком сильно. Им хватило месяца, чтобы обозначиться для близких друзей парой, а самим опуститься ещё ниже, чем они были, но уже вдвоём. Израненные судьбой, априори тянутся к себе подобным, Юнги с Чимином — исключением не стали.       Юнги дивится тому, каким нежным и ласковым является для него Пак, с какой осторожностью он прикасается к его коже, явственно боясь спугнуть, и следом целует чуть напористее, но оттого ни капли не хуже. Маленькие ладошки скользят по бледному, худощавому телу, заставляют выгибаться навстречу, встревая вопросами, на разгадывание которых не остаётся ни малейшего желания. Полюбовный поцелуй обрастает страстью, и первый стон растворяется в связывающей тишине комнаты.       Страха не становится, и Мин вверяет себя во власть Чимина, пророчащую защиту и надежность, стирает сомнения подчистую и, впервые для младшего, улыбается столь искренней улыбкой, позволяя нависнуть над собой и притиснуться ближе. Тянется к любимому, с нежностью вглядываясь в его глаза, и дарит желанное прикосновение, когда собственная кожа горит под ответными. Для Юнги — ново и всё ещё страшно, но для Чимина — слишком особенно и безмерно важно. На ощупь находить родную ладонь — для Пака несложно, труднее становится, когда взгляд, безмерно теплый и доверчивый, застывает на его лице, а в воздухе встревает тихое «сделай это».       Соединение не только на уровне тел, но и чего-то возвышенного, предел доверия для этих двоих, слишком разных, но до одурения схожих — одновременно. Чимин не прекращает целовать бархатную кожу блондина, млея от их близости, от чего-то нового, ещё неизведанного, но оттого не менее важного и личного. И чем-то особенным становится мгновение, когда Юнги просит приблизиться, пока сам льнет навстречу, и следом целует, слишком откровенно глядя в глаза.       Они разделили доверие на двоих.       Пропитанный неизмеримой нежностью и вскрытый всеми правдами, Юнги глотал собственные стоны, принимая Чимина в себя, но застонал совсем тихо, лишь когда услышал кроткое «не сдерживайся, хён, я хочу слышать их». Он раскрылся перед ним весь, не стал таить ничего, ведь отчётливо решил, что в этот раз все иначе: Чимин другой, совершенно отличающийся от предыдущих. Он — здесь и сейчас, нависает над Юнги и двигается размеренно, плавно, не прекращает целовать его тело, колени и бедра, укладывает ладонь на впалый живот и слегка надавливает, когда Юнги вскидывает в изящном изгибе, а комната сотрясается в сливающихся стонах.       — Я тоже люблю тебя, Чимин…       Ночь забрала их страхи, вверяя в объятия чистейшего доверия и нежности друг к другу. Возвышенный и уверенный, Юнги отречётся от надуманного и ожидаемого, поклянется верить лишь в настоящее, не задумываясь о будущем, ведь рядом с Чимином жизнь приобретает отнюдь не чёрно-белые оттенки. Излечив друг друга, они создали непримечательную страницу в их общей жизни.