Недосказанность

— Наконец-то приехал к тебе, Серёга! — радостно сказал Юра, крепко обнимая парнишку. Серёжа с недовольством взглянул на своего отца, думая, как бы поскорее избежать его чересчур тактильной натуры. Такого внезапного визита мальчишка ну никак не ожидал. — Я не хочу обниматься, Юра, — недовольно и сдавленно проговорил Магнитогорск, пытаясь дать знать о своём раздражении. Татищев младший предпринял попытку вырваться из крепких объятий Челябинска, которая, как и ожидалось, с треском провалилась. — Ты чё, опять бунтарствуешь? — брови Юры по обыкновению нахмурились, однако отпускать сына он даже и не думал. — Какой ещё Юра, я папка твой! Серёже оставалось лишь обречённо вздохнуть. Он редко называл Юру своим отцом. А был ли в этом смысл? И что, что Магнитогорск находится в Челябинской области? Серёжа уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно следить за собой и своим городом, он прекрасно справлялся со всеми задачами и трудностями до визита Челябинска. Зачем ему тогда какие-то там отцы? А смысл всё же был. — Что за круги под глазами? — донёсся противный и ужасно надоедливый голос Химки на подкорках сознания Сергея. — Кто-то всей семьёй скоро помрёт? Серёжа моментально закипает. Он вспоминает своё негодование, сжатые чуть ли не до царапин кулаки и готовность ударить своего обидчика. Лицо Даниила тогда вытягивалось в довольной ухмылке. — Только попробуй ударить, я всё папе расскажу. Насколько сильно он тогда хотел дать знать всем, что никто не смеет что-либо вякать про его семью. Про его отца. Но последние слова напыщенного сынка Московского всё же остановили Татищева. Не хватало ещё, чтобы из-за него у Челябинска были проблемы от столицы России. Стукач хренов. — Малой? — родной голос выводит Магнитогорск из раздумий. — Ты чё завис? Всё хорошо? Татищев медлит с ответом. А действительно, что же ему мешает сказать своему отцу эти три простых слова и дать ему знать, что он ему нужен? Гордость? Вполне возможно. Взгляды одинаково тёмных глаз встречаются. Юра смотрит с выжиданием и... беспокойством? — Бать, — зовёт парень. — Да? Под пристальным взглядом вся уверенность куда-то улетучивается. И с чего вообще так париться из-за такой мелочи? Мир не рухнет, в конце-то концов, да и время подумать об этом всегда найдётся. Ведь так? Так. — Забей.

***

Константин Уралов с 19 века души не чает в Юре. Можно даже с уверенностью сказать, что он влюблён. Его сердце каждый раз начинает радостно биться чуть быстрее при виде парня в чёрной маске. Его тёмные глаза завораживали, а прикосновения отдавались электрическим разрядом, но самым дорогим качеством Юры для Кости всегда оставалась его непоколебимая честность всегда и во всём. И эта же честность является для Уралова как благословением, так и самым настоящим проклятием. Почему же Екатеринбург до сих пор не признался во всём Челябинску? Третий век уже пошёл, как-никак. А дело в том, что Юра Татищев гордо носил звание первого гомофоба на России. Именно поэтому столица УФО по сей день держит все свои чувства в себе. Он боится, не хочет даже представлять реакцию своего лучшего друга. Костя прекрасно осознавал, до чего может довести его признание чересчур честного Челябинска. Сейчас же они стоят на балконе старенькой многоэтажки. Юра делает очередную затяжку. Сегодня как-то слишком тоскливо. — Серый не хочет меня видеть, — раздался в тишине голос Татищева. Костя сразу же перевёл всё своё внимание на друга: мешки под глазами увеличились, волосы растрёпаны, кожа всё также мертвецки бледна. Такой вид Юрия не мог не беспокоить Константина. — Юра, не говори так, — поспешил ответить Екатеринбург, — мы оба знаем, что это не- Его перебили. — Правда, Катюша, правда, — Челябинск выпустил дым, — ты это и сам прекрасно осознаёшь. Всё, чего хотел Костя, — видеть своего возлюбленного дорогого друга счастливым. Хотя бы ещё раз полюбоваться его улыбкой. Улыбкой, которая была способна стереть все страхи города бесов. Но реальность жестока, поэтому вместо того, чтобы улыбнуться, Юра успевает только скривить лицо от внезапно наступившей боли в горле, ведь у него случается очередной приступ кашля. Сигарета выпадает из рук, а сам он сгибается пополам, пока Костя в лёгкой панике пытается хоть как-то помочь, придерживая Татищева за плечи и хлопая полными ужаса глазами. Такое происходит не впервые, но каждый такой раз успешно выбивает Уралова из колеи. — Недолго мне осталось, — произносит Челябинск, постепенно приходя в себя. Янтарные глаза Екатеринбурга смотрят на него с отчаянием. Недолго мне осталось. Эти слова отдаются эхом в голове. Нет, не может быть. Он не позволит. Он сделает всё возможное, чтобы это предотвратить. — Юра, послушай, — начал Костя. — Чего? — еле выдавил из себя Челябинск, пытаясь подняться на ноги. Нет, ещё не время. Сейчас Костя обязан позаботиться о состоянии друга, а его собственные чувства могут и подождать. Будет ещё много подходящих моментов. Поэтому Уралов просто помогает Татищеву встать и ведёт его с балкона в комнату. — Не бери в голову. Пойдём, тебе нужно отдохнуть.

***

Через три дня Юры не стало. Эта новость разлетелась быстро и повергла в шок большинство городов. Даже сам Михаил Московский удосужился удивлённо вскинуть брови. Пермь всё прикрывала рот рукой, пытаясь сдержать нахлынувшие слёзы, а Красноярск лишь отвернулся с холодным, как всем показалось, выражением лица. Время вышло. Мир действительно рухнул. Магнитогорск сидел у Екатеринбурга на кровати и отчаянно хватался за его тёмно-зелёный свитер. Широкая ладонь Кости лежала на спине Серёжи, поглаживая её. Серёжа плакал. Долго. Захлёбывался своими же слезами. Слезами горечи, сожаления, недосказанности. Он потерял его. Потерял своего отца. От страшного осознания в груди мальчишки стремительно росло чувство глубокого одиночества и бесконечной вины. — Я так и не успел ему сказать, — между громкими всхлипами проговорил Татищев дрожащим голосом. Рядом с ним послышался чужой всхлип. А потом ещё и ещё. Серёжа поднял голову. — Я знаю, — тихо ответил не менее скорбящий Костя, по щекам которого текли те же слёзы, что и у сына теперь мёртвого города, — я знаю. Они ещё долго так сидели и повторяли про себя одни и те же слова. Я люблю тебя, пап. Я люблю тебя, Юра. Только вот теперь их никто не услышит.