Подходящее время

Уилл, честно говоря, никогда и ни на что не надеялся. Не его право, не его территория, и Майк тоже не его, и каждую мысль, от которой веяло надеждой, он душил в себе сразу и без жалости. Она, эта надежда, вспыхивала в нем безостановочно и без спроса, загоралась от каждой улыбки, от каждого теплого взгляда, от каждого прикосновения. Неосознанная, несформулированная, нечеткая, словно скрытая туманом. Плавилась и горела, тянулась по венам, обхватывала его сердце крепче, чем щупальца монстров Изнанки, и душила так же сильно, и убивала так же неотвратимо. Уилл, честно говоря, смирился с тем, что Майк никогда с ним не будет, но боль прорывалась через смирение, разрушая и разбивая все стены, что Уилл строил у себя в голове. Ну ладно. Ладно! Он никогда не дотронется. Никогда ничего не скажет. Никогда не будет рядом. Но можно ведь, чтобы Майк остался его лучшим другом? Можно ведь, чтобы признания Оди, все то, что кричал ей Майк, хватаясь за края заполненной водой морозилки, остались лишь между Оди и Майком? Можно ведь не слышать, не смотреть, не видеть в деталях и красках все то, что он никогда не получит, не понимать ярко и четко, что на самом деле он теряет? Можно ведь?.. Он мечтает остаться один, провалиться в абсолютное ничто, в место, где не будет никого и ничего. Представляет себе, как берет рюкзак и куртку, оставляет маме записку, разворачивается и идет прочь от Хоукинса, дальше и дальше, за лес, за железную дорогу, туда, где огромное поле, где лишь трава и небо, и никаких людей, и можно орать во всю глотку, пока хватит сил, потому что крик, кажется, уже вечность острым комом застрял у него в горле, раздирая связки, и они кровоточат с каждым словом, что он умудряется выдавливать из себя. И он не может отойти от Майка, оторваться, чертов магнит тянет его, как игрушечного железного солдатика, не давая увеличить расстояние и на несколько шагов. Он так долго, так долго не видел Майка, и теперь каждая минута с ним — как кислород, он словно был под водой, а Майк выдернул его на поверхность, и дышать так больно, так разрывает легкие, и остановиться никак, и успокоиться тоже никак. И самоконтроля больше никакого совсем и нет. Весь остался там, в Леноре, когда в жизни не осталось, казалось, ничего, кроме редких писем Майка да картины, которую он, такой открытый тогда и такой наивный, мечтал подарить. И ожидания. Ожидания каникул, которые вот, можно радоваться, наконец наступили. И посмотрите только, какой Уилл Байерс везунчик. Уиллу Байерсу больше некуда сбежать. Не осталось даже своего дома. Не осталось своей комнаты. Не осталось Замка Байерсов. Хоукинс горит и пылает, пепел осыпается на крыши домов, поземкой метет по разбитым дорогам. Местная гостиница, старенькая и неказистая, с неработающими кондиционерами и оторванными пожелтевшими обоями, пережила и землетрясение, и разрывы в земле, оставаясь стоять нерушимым памятником старой, ярко олицетворяющей бедный провинциальный городок застройке. В ней почти не осталось свободных мест, но Хоппер, вернувшийся с того света местный герой, выбил им номера почти играючи. Уилл едва не рассмеялся, когда увидел, как побледнела девушка за ресепшеном, увидев, кто именно интересуется комнатами, и, конечно же, теряясь в словах и заикаясь, нашла им не самые уютные, но вполне пригодные для ночлега места. — Это ненадолго, детка, — обещает Джойс, поглаживая ладонью покрытую пылью щеку Уилла. — На несколько дней. Мы подберем дом, перевезем вещи. Сейчас… Сейчас сложно найти жилье в городе. Ты же видишь. Нам нужно место, где можно спать и принять душ, а хижина Хоппера… — Она вздыхает, пожимая плечами. — Не говори ему, но в его хижине и до разгрома было бы слишком сложно жить, да еще и впятером… «Вшестером», — думает Уилл. Он знает Майка и знает, что тот сбежит из дома при первой возможности, сбежит к Оди. Вслух он этого, конечно, не говорит, послушно трется щекой о ладонь матери, прикрывая глаза. Мурашки все еще сбегают по затылку вниз, спускаются уже до лопаток, он хочет сказать об этом хоть кому-то, но, конечно же, молчит, потому что у мамы и без того бесконечно испуганный взгляд и царапины на лице и руках, а Хоп выглядит так, словно прошел через ад, а Джонатан… А Джонатан все так хорошо понимает, что Уиллу страшно. Он задергивает шторы спустя секунду после того, как зашел в номер, еще даже до того, как Оди успела вынырнуть из-за его спины — не хочет, чтобы вид за окном снова и снова напоминал ему о том, как чернеет небо над Хоукинсом, как сгущается пепел в воздухе, проникая в каждым дом, на каждую улицу, в каждые легкие каждого жителя. Уилл устал и почти сломан, он хочет тишины и сна, в висках звенит напряжение на грани боли, даже душ отходит на второй план — лишь бы тишина, лишь бы темнота, лишь бы выключить этот мир хоть на минуту, забыть, что он вообще существует. — Тут… Мило, — бормочет Оди, ставя свою сумку на кровать и оглядываясь. Она сдержанно-тактична и, в общем-то, абсолютно не избалована, и ей и вправду нравится номер, и Уилл кивает, улыбаясь в ответ: — Тут нет дыр в крыше, тут есть кровати и запирается дверь. И охрана… Оди недоуменно фыркает. — Охрана? Это тот… Старичок Билл, старый полицейский в отставке, который вечно разгадывает кроссворды да вслух злится на монотонно бубнящее радио. Охрана, да. Даже бэйджик соответствующий висит. Уилл смеется: — Знаешь, не надо его недооценивать! О его молодости в городе ходили легенды. Хочешь, Хопа спроси. Он рос на байках о подвигах Бравого Билли. Ох, Хоп. Его возвращение — лучшее, что случилось за последние дни, единственный луч света в опустившимся на Хоукинс мраке. Уиллу самому хочется поговорить с ним, поговорить о чем угодно. У него никогда не было настоящего отца. Нормального, не такого, как Лонни — не того, кто бил его, кто хотел заработать на его смерти, кто обижал и маму и Джонатана; но у него был Хоп, пусть Уилл и не имел права называть его ни отцом, ни отчимом. Он беспокоился, и любил маму, и Оди, и их с Джонатаном, наверное, тоже, и в нем была тяжелая, скрытая сила, рядом с которой Уиллу становилось хоть немного спокойнее. А спокойствия в нем самом — и в мире вокруг — почти не осталось. Уилл, конечно, не хочет мешать им с мамой, не сейчас, но уже представляет себе, как потом, спустя время, если это время, конечно же, у них будет, они станут семьей, настоящей семьей, и тогда, конечно, у Хопа можно спросить о чем угодно, он расскажет. И даже про Бравого Билли — еще раз. Ему хочется думать о нормальной жизни, о нормальном доме, о том, что задали слишком много домашки, в гостиной сломался кондиционер, мама работает слишком много, а Джонатан всегда грустит, а если и улыбается, то улыбка никогда не доходит до его глаз. Это кажется простым, привычным, поддающимся контролю. Это — не ледяные мурашки на шее, это не едва слышный шепот Векны в голове, это простая, мирная жизнь, которую у Уилла снова отобрали, и на этот раз ему кажется, что безвозвратно. Он плюхается на кровать, не раздеваясь и не разбирая рюкзак, смотрит на то, как Оди бродит по номеру от угла к углу, снова и снова перекладывая вещи, будто не зная, чем занять руки, и ему хочется ее утешить, как и всегда, но спрашивать… Он уже не верит, что она скажет ему правду. Он уже очень давно и сам правды не говорит. Их кокон искренности, их простое-детское-наивное «друзья не лгут» умерло, когда они оба влюбились в Майка, вот ведь до смешного жестокий парадокс. Они оба лгут и Майку, и друг другу — и оба для того, чтобы Майк от них не отвернулся. Но Оди, конечно же, Майк не бросит. Оди чудесная. И Оди его, Майка, личный супергерой. Такой девушки нет ни у кого, такой девушкой можно гордиться, Уилл это понимает. Она словно сошла со страниц комиксов, тех, что обожает Майк, она красива и умна, у нее суперспособности, она спасала мир и может уронить на землю вертолет почти легко, почти играюче. Уилл и сам восхищается, боже мой. Он понимает, почему Майк ее так сильно любит, — и сам, будучи на месте Майка, тоже выбрал бы ее. Не Уилла. Такие люди, как Оди — чертов приз в чертовой жизненной лотерее, один шанс из миллиона, Уилл знает. Ему хочется рисовать и плакать — и то, и другое успокаивает его в равной мере, и он, конечно же, не делает ничего из этого. Улыбается Оди, чистит зубы, выключает свет. Руки с каждым часом становятся все холоднее. Векна любит холод, он помнит. Векна по-своему напоминает о себе, пройдет немного времени, и все поймут, насколько он близок. Пока его чувствует лишь Уилл, лишь на самом краю сознания, пока Векна — мгла за окном и поток ледяного ветра по спине. Привет, Уилл. Я скучал по тебе, Уилл. Мы ничего не закончили, помнишь, помнишь, Уилл?.. Уилл теряется и не может понять, все смазывается и тает в темноте. Что сон, а что правда? Что звучит в его голове, а что — липкая и мутная часть кошмара? Может ли он заставить себя очнуться, если ли ему, куда сбегать, остался ли в его разуме хоть уголок покоя, или повсюду, как в Изнанке, протянулись щупальца черноты, той самой, что он носил в себе годами?.. Он просыпается от шороха. В комнате душно, темно и тихо, только скрипит оконная рама да штора со скрипом сдвигается вдоль карниза. С Уилла разом слетает весь сон, он напрягается, нащупывая под подушкой рукоятку ножа, собственное дыхание вдруг кажется ему невыносимо громким, сердцебиение и того хуже — отбойный молот, бой часов, приближающийся поезд. Он не знает, чего именно так боится, зато знает, как много в городе развелось мародеров, Джонатан говорил, что нужно все время быть начеку, а уставшая Оди просто не успеет проснуться, и, если ей накрыть лицо подушкой… А потом Майк, путаясь в шторе, едва слышно чертыхается, неуклюже спрыгивая на пол с подоконника, и Уилл выдыхает всем телом, выпуская из руки нож и обмякая на подушке. Ну конечно же. Он ведь знал, что Майк придет, почти ждал этого, почему он вообще не подумал об этом в первую очередь? Глаза он не открывает и притворяется спящим изо всех сил. Это раньше бы он подскочил, спросил, позвал, он раньше был бы уверен, что Майк всегда ему рад, но наивность давно слетела, остатки ее умерли там, на катке Ленора, он здесь — везде, всегда, — третий лишний, и Майк пришел не к нему, никогда не к нему, и лучше всего — притвориться, что его, Уилла, не существует. Тут на кровати лишь тело, сознание там, далеко, не здесь. Он слишком много лез, навязывался, предлагал себя и свою дружбу, он больше не станет. Он не дышит. Майк на цыпочках подходит к его кровати — конечно же, ищет Оди, но на одну безумную секунду Уилл вдруг представляет себе, как Майк осторожно опускается рядом, забирается под тонкое стеганое одеяло, прижимается к Уиллу всем собой, горячий и тонкий, почти хрупкий, обнимает бережно, скользит ладонями под рубашку, уверенно и мягко, утягивает с подушки вниз, накрывая обоих с головой. Так, чтобы вокруг Уилла осталась только темнота и Майк, запах Майка, дыхание Майка, Майк-Майк-Майк. Тогда, наверное, Уилл впервые за вечность смог бы уснуть без кошмаров, тогда, наверное, мурашки с его затылка пропали бы насовсем, а кончики пальцев перестало ломить от холода. Даже так, на расстоянии шага от кровати, Уилл чувствует запах Майка, и заставляет себя не дышать глубже и не стискивать кулаками простынь. Ему как-то снилось такое. Именно это. Снился Майк, темнота и Майк, и тогда Уилл, кажется, в первый раз дрочил себе осознанно, и в последний раз без жалости к себе, ошеломленный самой идеей, ошеломленный яркостью образов в голове и таким острым, что почти больно, удовольствием. Ему хочется перестать вдыхать чужой, украденный запах. Перестать дышать совсем. Затащить Майка в кровать, подмять под себя, уткнуться носом в шею. «Я совсем свихнулся, Майк. Ты всегда заземлял меня, ты всегда возвращал меня домой, и сейчас мне так плохо, Майк, как не было никогда раньше, так плохо не было даже там, в Изнанке, понимаешь? Ты искал меня там, ты ждал меня, ты думал, что спас меня, но кажется, Майк, оттуда вернулся не я, оттуда вернулось что-то другое. Спаси меня еще раз. Еще раз возьми меня за руку, хотя бы сейчас, никто не узнает, клянусь тебе, я…» Он не дышит. Майк еще на пару секунд застывает, вглядываясь в лицо Уилла, пытаясь разобрать черты в темноте, и, поняв, что перед ним не Оди, тихо и торопливо отходит к дальней стене, забирается в тоскливо скрипнувшую кровать и едва различимо что-то шепчет. Уилл не слышит слов, изо всех сил старается не слышать, он уже много, много раз слышал от Майка все те слова, что было нужно, идеальные слова, пронзительные и правильные, и всегда обращенные не к нему. Он не хочет слышать ничего больше — и слышит, и слушает. Оди просыпается, сонно что-то мурлычет, Майк шикает на нее и целует с долгим удовлетворенным выдохом. Уилл, наверное, просто неудачник. Он не знает, как еще объяснить хотя бы себе то, что одной безответной любви ему, видимо, мало, ему нужно еще и каждый день наблюдать в деталях, как Майк Уилер умеет любить, как он невероятно красив, когда влюблен. И как у него блестят глаза, целая чертова галактика мерцает во взгляде, когда он признается в своих чувствах. Уилл, конечно, мечтал все это увидеть, но тогда Уилл, оказывается, не знал о боли вообще ничего. *** Вся ведь проблема в том, что Векна жив, а значит, все было зря. Уилл чувствует его в каждом вдохе, в каждой клетке тела. Мурашки не проходят, холод накрывает все сильнее, он кутается в теплые широкие рубашки Джонатана, натягивает рукава до кончиков пальцев и все равно никак не может согреться. Оди бросает на него тяжелые, виноватые взгляды, и ему хочется ее утешить, сказать ей, что она может проиграть, имеет на это право, как и они все, но у него не получается подобрать слов, поэтому он лишь гладит ее по плечу, сразу же отдергивая руку, чтобы не напугать ее ледяным прикосновением. Она смотрит в ответ мокрыми большими глазами и молча кивает. Зато Дастин кричит громче обычного. — Векна сейчас слаб! Мы почти убили его, от него остался лишь жженый огрызок, мы выбили из него всю дурь! — В окно взгляни, а, — скептически тянет Стив, пожимая плечами. — Ты один метель не замечаешь? Или думаешь, что наступило Рождество? Хоукинс весь покрыт пеплом. Уборочные машины колесят по городу круглыми сутками напролет, но пепла много, очень много, он накрыл город липкой серой вуалью, а из-под земли, из каждого разлома безостановочно валит густой черный дым, такой концентрированный, что за ним не видно солнца.  — Он ведь открыл врата! — парирует Дастин, но в окно предсказуемо не смотрит. — Все это — следствие. Нам нужно убить его, и тогда врата будет проще закрыть. Раздели проблему на части и решай каждую по отдельности — вот лучший план, и не говори мне, что это не так! Он стал еще решительнее, еще отчаяннее. Уилл едва знал, кто такой Эдди, но знает, что он очень, очень важен для Дастина, и знает, что его смерть изменила Дастина, сломала что-то в нем, и из осколков Дастин собирает новое, другое и сильное, и Уиллу все труднее видеть в нем того мальчишку, что кричал в угаре азарта, перемешивая на столе фишки и ругаясь так, что звук его голоса бился о потолок подвала Майка. Его отчаянная, почти безрассудная решительность стала абсолютной, и Уилл видит, что Дастин не опустит руки, если будет нужно — пойдет за Векной в одиночку, без оружия и без плана, он теперь не остановится. Теперь месть Векне навсегда стала для него личной, и Уиллу кажется, что Дастин зациклен на ней, не может ни отвлечься, ни заставить себя ждать. Он несет в себе память об Эдди как знамя, он словно хочет остановить конец света ради его имени, ради его жертвы, и этот запал невыносимо прекрасен, и он — то немного, что согревает Уилла, согревает гораздо сильнее растянутой выцветшей рубашки. — Вам нужна приманка, — говорит он, перебивая возмущенный спич Дастина на полуслове. — Векна придет, если я его позову. Он придет, а вы его убьете. Застрелите, сожжете, взорвете — что угодно. Ты говоришь, он стал слабее? — Я говорю, что этого никогда не будет, — рявкает Джонатан. — Чтоб вообще никогда больше не слышал ничего подобного, ясно тебе?  — Оди, — Уилл игнорирует его и смотрит туда, в окно, где пепел сыпется все гуще и гуще. — Ты сможешь закрыть врата? Та смотрит на него так жестко, так зло, что воздух вокруг нее словно вибрирует. — Я их уже закрывала. Ничего нового. — А помочь убить Векну? Она не успевает ответить, потому что Джонатан, вскочив на ноги, снова орет: — Почему мы продолжаем это обсуждать? Кто-нибудь мне скажет? Мы не будем этого делать, Уилл, даже не думай! — Согласен, — вдруг подает голос Майк. — Уилл, прекрати дурить, просто прекращай это, ясно тебе?.. Его голос кажется Уиллу слишком высоким, почти дрожащим, пронизанным напряжением, и Уилл знает, что Майк, конечно, волнуется. Потому что Майк хороший человек. Отличный, чего уж там. Он за всех переживает. Не так яро, как за Оди, но… Уилл спасет его. Даже если это будет последним, что он сделает. — Ребята, — шепчет он, и пепла в воздухе становится все больше. — У меня все равно нет выбора. Векна идет за мной. Он слаб, ему нужны силы, а он берет их у тех, кого когда-то отметил. Так ведь говорила Макс, верно, Лукас? — Да, — отвечает тот, — да, но… — Он идет, — повторяет Уилл. — Он идет, чтобы забрать свое. Я просто сделаю шаг ему навстречу. *** — Знаешь, ты была права. Мир летит ко всем чертям. Сейчас совсем нет времени на мое разбитое сердце. Уилл замирает. Он ненавидит подслушивать чужие разговоры, он не настолько близок со Стивом или с Робин, чтобы они открывались ему, и тошнота подкатывает к горлу, перемешиваясь с чувством вины. Он не должен был это слышать. Да вообще не должен был заходить на кухню Уилеров. Он хотел взять банку содовой и спуститься обратно в подвал, и это заняло бы меньше минуты, и он думал, что Стив и Робин ушли к машине, что их вообще нет в доме, — но вот они в гостиной, и голос Стива такой рваный и такой тихий, а если у Уилла и есть суперспособность, то самая выигрышная, десять из десяти — оказываться в неправильном месте в неправильное время. — Поговори со мной, — просит Робин. — Поговори со мной, Стив, я же вижу, как ты на нее смотришь. Все видят, если ты этого не знал. Она видит. — Ей не нужно ничего видеть, — фыркает Стив. — Я, знаешь ли, ничего от нее не скрываю. Я ей все сказал. — Ты?.. — Я должен был поблагодарить. Должен был сказать Нэнси. Она должна была узнать, как сильно меня изменила. Вот и все. Разумеется, я не ждал, что она кинется мне на шею и вместе со мной начнет придумывать имена нашим детям. Я молчал очень долго, Робин, но там, в том лесу, сказать было легче, чем продолжать держать это в себе, понимаешь? Робин молчит, молчит так долго, что конденсат на банке, которую Уилл сжимает в руке, собирается каплями и начинает стекать по его запястью. Уилл мысленно корчит рожицу, протирает банку рукавом и, едва слышно выдохнув, собирается уходить — как можно тише, как можно осторожнее. Его там вообще не должно было быть. — Это тянется уже не первый год, — наконец отвечает Робин. — Я не удивлена, Стив. Наверное, есть люди, которых невозможно перестать любить, даже если это самое правильное решение на свете. Наверное, Уилер из таких. «Если бы ты только знала, — думает Уилл. — Если бы ты только могла знать, насколько ты сейчас права».  — О, да, — смеется Стив. — Если уж позволять разбить себе сердце так сильно, то только лучшему человеку в мире, правда? Уиллу хочется смеяться, хочется так сильно, что он кусает губы, пытаясь выровнять дыхание. Сейчас и впрямь не время и не место, сейчас действительно конец света, сейчас миру совсем нет дела до чьих-то умирающих надежд, но когда — если — они выживут, возможно, Уилл купит Стиву выпить. Просто так. Из самой парадоксальной, самой больной во вселенной солидарности. *** Уилл садится на пол, сгибает ноги, пытаясь устроиться поудобнее. Свет в лампе моргает, словно живой, мерцает в такт его сердцебиению, и Уилл пытается сосредоточиться на нем, погрузиться так глубоко, как только возможно. — Привет, — шепчет он. — Это Уилл. Уилл Байерс. Не знаю, помнишь ли ты меня, но пару лет назад я был там, в твоем мире. Был… Долго. Он оглядывается на друзей, на Лукаса, пытаясь понять, все ли идет по плану. На Майка Уилл не смотрит изо всех сил, но тот темным пятном маячит на краю зрения, непривычно тихий — он, как и остальные, пообещал не мешать и молчать, и его присутствие — это уже слишком много, это больше, чем Уилл может выдержать. И одновременно Майк тот, кто одним своим дыханием заставляет Уилла дождаться одобрительного кивка Лукаса и продолжать говорить. С каждым словом признаваться все легче. Плотина прорывается, по стенам текут ручейки, еще немного и будет взрыв, и Уилл утонет, он знает, он чувствует. Ребята ждут. Векна ждет. Майк дышит, дышит, дышит за его спиной, и Уилл закрывает глаза, и отпускает, и падает. — Я пришел к тебе, потому что не знаю, куда еще себя деть, — шепчет он Векне. — Я оказался чужим здесь, в Хоукинсе, я так и не стал своим там, в Леноре. Все, что осталось постоянным, — он протягивает ледяные, потерявшие чувствительность ладони к свету, — вот это. Память о тебе. Связь с тобой. Я потерял дом, потерял друзей, я уже не знаю, кто я сам, потому что притворяюсь чаще, чем говорю правду, но ты… Но тебя я чувствую так же сильно, как и раньше. Только тебя. Лампа вспыхивает ярче, пульсирует быстрее. Уилл облизывает губы. — Ты выбирал их — нас — по какому-то принципу. Не знаю, как именно. Тех, кто сломан? Тех, кого уже не исправить? Если так, знаешь, я все еще подхожу тебе. Во мне больше нечего чинить. Во мне больше нечего ломать. Во мне даже меня самого больше не осталось. Любой из них, любой другой будет с тобой сражаться, даст тебе отпор, но мне не за что сражаться, я уже не тот, кем был тогда, в детстве. Тогда я знал, что меня ждут. Тогда я знал, что нужен. Он почти забывает о плане. О ребятах за спиной. О мире вокруг разрушенного дома Крилов, о горящем городе, о сводящем с ума холоде, даже о бесконечной, безостановочной боли в груди. Внутренние стены разлетаются на куски, Уилл почти слышит, как трещит старая кирпичная кладка, собранная из тайн, надежд и сожалений, и чем дольше он говорит, тем ярче, пронзительнее светит лампа в его ладонях. Свет вырывается из нее, заполняет все помещение, такой сильный, что почти ослепляет, но Уилл не замечает даже этого, он говорит, говорит и говорит. — Мне лучше было бы остаться там, с тобой, так, как всем, кого ты забрал. Ты оставил здесь своего отца, Макс и меня — и все мы уже не живые, мы уже не те. От тебя не возвращаются до конца. Ты забрал нас из мира, и больше в нем для нас не осталось места. Мы все принадлежим тебе. Я принадлежу тебе. — И ты ведь всегда понимал это, не так ли? — отвечают ему тихо и мягко из ослепительной пустоты. Не рев монстра, о котором его предупреждали, не едва различимый шепот — лишь обычный, плавный, чуть хриплый голос. И тонкая высокая фигура спускается откуда-то сверху, зависает в паре метров от пола, и у Уилла в груди кончается воздух, и он смотрит, смотрит так пристально, что от пронзительного синего света слезятся глаза. Векна в своем реальном облике потрясающе красив. Уилл едва успевает подумать об этом, как слышит за спиной восхищенный шепот Аргайла, который прерывается приглушенным шлепком. Векна прекрасен, Уилл нарисовал бы его тысячу раз, и ему бы не надоело — острое, яркое лицо, блестящие, будто хрустальные, глаза, золотая прядь, завитками падающая на лоб. Он улыбается Уиллу холодно и нежно, и его улыбка знакома, будто Уилл видел — чувствовал ее — и раньше. Он весь знакомый, словно дежавю, словно полузабытое воспоминание, и Уилл ловит смутное ощущение тоски, почти осознавая, что скучал по нему. — И ты все еще не боишься, — тихо, почти интимно, почти лично шепчет Векна, — тебя — одного из всех — невозможно по-настоящему испугать. Поэтому я тебя и выбрал. Я думал, что она, — он кивает в сторону Оди, — не будет меня бояться. Я думал, что меня выдержит Билли. Макс. Но это был ты. Только ты. Ты был в моем мире, на моей стороне, ты пустил меня в себя, и снова позвал, и вот ты рядом, но страха в тебе нет. И мне не нужно показывать тебе то лицо, что видели остальные. Тебя не напугает и оно, ведь правда? В нем ведь нет смысла. «Страх есть, — думает Уилл. — Но не тот. Не так». В том, как смотрит на него Векна, есть что-то гипнотическое, что-то завораживающее. Векна смотрит так, как никто и никогда не смотрел на Уилла. Словно Уилл уникален. Словно он стоит того, чтобы уговаривать его, звать за собой, выбирать среди других и протягивать ему руку. Уилл привык к мысли, что любое внимание нужно выгрызать зубами, что у всех, абсолютно всех вокруг, есть кто-то важнее, ценнее и лучше, чем он, зомбенок, живущий старыми надеждами, старыми друзьями, которые давно шагнули дальше, придатком гиперзаботливого брата, который вынужден нянчить его. Фрик, которого не принимал ни один коллектив, ни один класс, никто в мире. Неправильный изначально, доломанный после. Ведь если весь мир показывает тебе, что ты лишний, то так, наверное, оно и есть?.. Векна улыбается ему. Гладит по щеке, склонив голову набок, разглядывает с поразительно острым вниманием, словно Уилл — интереснейшая в мире загадка, прекрасная в своей неповторимости.  — Ты думал о том, как много в тебе злости. Как много в тебе одиночества. Тебя не приняло общество, а ведь я знаю, Уилл, как сильно ты старался, как многое ты скрывал. Я пытался точно так же, поверь. Быть таким, как нужно. Хорошим. Ты старался еще сильнее меня. Ты врал всем им, потому что знал, что если откроешь им правду, если позволишь хоть раз заглянуть за занавес, они отдалятся от тебя еще сильнее. Ты подстраивался под них, под каждого, как только мог, и все равно оказался лишним, так что же будет, если ты расскажешь?.. Если однажды у тебя не хватит сил носить маску? Кто-то за спиной Уилла зло шипит, возражая, но он даже не оборачивается. Он смотрит только на Векну, потому что Векна прав, и каждое его слово звоном отражается у Уилла в висках, тяжелым грузом остается на сердце. Потому что в каждом его слове лишь понимание, там нет ни вины, ни жалости, ни осуждения. — Они не приняли бы тебя полностью, — шепчет Векна. — Они бы жалели тебя. Ты поэтому молчал, всегда молчал. О кошмарах. О страхах. О мечтах. И вот об этом… Он снова улыбается, сладко-сладко, тепло-тепло, а потом, протянув руку, манит Уилла к себе, и тот взлетает под потолок, и едва чувствует, как ноги отрываются от земли. Голос Векны будто вводит его в транс, будто убаюкивает, и все, чего хочет Уилл — слушать дальше. Он смутно понимает, что там, внизу, что-то кричат его друзья, что там, внизу, куча людей — тех людей, которые отказывались от него раз за разом. Никто никогда не звал его, все только извинялись за то, что не зовут. За то, что у них своя жизнь. За то, что Уилл им не нужен. А Векна зовет. Поднимает его выше, притягивает лицо к себе за подбородок и целует. Мягко, коротко, одними губами. Уилл никогда не целовался раньше, а это так быстро, так неуловимо, и от адреналина сердце колотится где-то в горле, а Векна вблизи еще изумительнее. И Уилл, конечно, думал, каково это — поцеловать парня, но был уверен, что сразу после поцелуя заработает себе взгляд, полный отвращения, а то и сломанный нос. Но у Векны ледяные губы и поразительно теплые глаза, и Уилл, как пьяный, неосознанно тянется к нему навстречу, и целует сам, совсем быстро, совсем незаметно. Векна одобрительно смеется. — Вот это, Уилл, — шепчет он, и его едва слышный шепот почему-то эхом отдается от стен, — вот это не принял бы никто из них. Еще одна причина быть не таким, как все, еще одно клеймо. Жалость от брата — а ему очень, очень жаль тебя, Уилл, ты ведь знаешь — вот все принятие, на которое ты можешь рассчитывать. Общество отторгает всех, кто не подходит под их стереотипы, а ты, Уилл Байерс, всегда так сильно отличался. Так же, как и я. Все, чего они от тебя хотят — колледж, свадьба, дети — все то, чего ты не получишь… Никто не поймет, почему ты влюбляешься в мужчин. Никто не поймет, что ты всю жизнь хочешь рисовать. Никто не поймет, когда внутри у тебя начнет копиться злость, когда станет так много злости на всех. На всех людей, которым ты никогда не делал ничего плохого, но которые делают плохо тебе. Которые так удобно не обращают внимание на то, как ты ломаешься все сильнее и сильнее. Уилл сам не замечает, как цепляется пальцами за белоснежную рубашку Векны, как обнимает его, холодного и твердого, словно мраморная статуя. И не понимает, когда начал плакать, только чувствует, как капают с подбородка слезы, тяжелые и горячие, и как понимающе, как никто другой, как никто и никогда, смотрит на него Векна. Смотрит и ждет. — Помоги мне, — бормочет Уилл, повторяет снова и снова, пока не начинает кричать. Это зрело в нем так долго, это жило и росло под его кожей, не находя выхода, уже целую вечность, это концентрированное, выстраданное отчаяние, это одиночество, из которого не было выхода, этот крик, замороженный в глотке, который теперь, вырвавшись, никак не может затихнуть. Он кричит, и повторяет, и просит, потому что он не просил о помощи раньше, он не ждал этой помощи, и ему все равно, что это Векна, все равно, что это монстр, потому что он сам, Уилл, в глазах других такой же монстр, такой же чужой, и ему некого просить о помощи, ему неоткуда ее ждать. Изнанка, Векна, тот мир, который теперь не страшнее, чем реальный, зовет его, приглашает его, просит его сдаться, а он устал бороться впустую, сражаться на войне, которую ему никогда не выиграть. — Помоги мне, — рыдает он, и Векна кивает, и убирает волосы у Уилла с лица. — Помогу, — говорит он. — Пойдем со мной, мой Уилл. Вернись ко мне. И в этом момент там, внизу, кто-то из ребят оглушающе громко включает музыку. ***  — Я уже начинаю ненавидеть эту песню, — жалуется Уилл. — И голова раскалывается просто. Можно мне снять наушники? На что он вообще надеется? — Ты никогда, никогда не снимешь чертовы наушники! — орет Джонатан, толкая его в плечо. Даже спустя несколько часов он отчаянно зол, расстроен и разбит, и даже руки Нэнси, обхватывающие его плечи, не помогают ему перевести дыхание. — Ты до старости будешь слушать эту песню, а если откажешься — запру тебя в этом подвале до скончания веков, Нэнс, у тебя же есть ключи? Уилл устало выдыхает, пытаясь потереть сухие покрасневшие глаза. Ему нужно извиниться, он понимает, и понимает, как ранил брата, как подвел всех, как позволил себе… Быть собой. В абсолютно неправильное время. В абсолютно неправильном месте. Там, в его разуме, под грохотом музыки и голосов ребят, он все еще слышит голос Векны, он все еще чувствует на себе прикосновение ледяных ладоней, и он все еще не может никому смотреть в глаза — и после всего, что было, не сможет, наверное, уже никогда. — Слушайте… — пытается он. — Все в порядке, все просто отлично. У меня были… Ну, понимаете. Трудности. Новая школа. Новые люди. Оди знает, Калифорния была не то чтобы раем, и я… — И ты оказался не самым популярным парнем в школе, как и мы все. Ах, простите, все, кроме Лукаса, он у нас теперь… — Дастин, заткнись. — Вот уж нет. Сами заткнитесь, идиоты. — Он мой брат, и я буду орать на него так долго, как только захочу, и ты, придурок, меня не остановишь, потому что я… — Потому что конечно же, ты на него наорешь, и он вдруг чудом решит, что все, что сказал Векне — чушь собачья, а потом мы сядем в кружок и пообнимаемся, как старые добрые друзья?  — Это не чушь, не смей… От какофонии голосов голова Уилла взрывается от боли еще сильнее. Он стонет, стягивая наушники — он правда, правда больше не может, ему правда нужна передышка. Майк молчит, и это хорошо, и это просто отлично, потому что Уилл не хочет знать, что он понял, что он теперь думает о нем, Уилле, насколько он успел разрушить то немногое, что между ними осталось. Насколько Майк понял, как сильно, как глубоко Уилл сломан, как бесконечно он слаб. Какой он там, внутри. Как мало в нем осталось того ребенка, которого Майк когда-то считал своим другом. Сможет ли он, Уилл, когда-нибудь подтвердить при Майке вслух, что да, ему нравятся парни, заставив себя не продолжить «мне нравишься ты». Это должно было остаться тайной. Уилл сросся с ней, сроднился, он молчал очень, очень долго, и молчал бы еще вечность, или — или столько, сколько Майк позволял бы ему находиться рядом и молчание имело бы хоть какой-то смысл. — Уилл, немедленно надень наушники, ты что, меня не слышишь? Он трясет головой. — Векна не вернется, пока я не позову. Они мне не нужны, честно. — Ах, правда, что ли? И когда ты собираешься его звать, не расскажешь? — Когда Оди решит, что… — Даже, мать твою, думать не смей, что я позволю тебе еще хоть раз с ним заговорить после того, как ты… Ты… Надень наушники! — Погоди, погоди, Джонатан, — Дастин с трудом и пошатываясь встает с кресла. Примиряюще поднимает ладони вверх, словно пытаясь успокоить на расстоянии. Будто хочет погладить нервную бродячую собаку и только и ждет, когда она его укусит. — Ты не помогаешь ну вот совсем. — Спасибо, — немедленно кивает Уилл. — Слушайте, я не побегу прямо сейчас обниматься с Векной, и если вы так решили — мне очень жаль, знаю, знаю, это только моя вина. Но у нас есть план, и он не лучший, но другого нет, и мне придется связаться с ним… С Векной. Еще раз. Просто я… Я не поддамся, обещаю. Ни в малейшей степени. Я уверен. «Векна был прав, — думает он. — Я снова надеваю маску. У меня снова нет выбора. Я снова говорю им то, что они хотят слышать. То, в чем сомневаюсь сам. Они ведь не поймут, они снова будут орать, они снова испугаются, а с них хватит. Хватит приносить им одни проблемы, боже мой, как же Стив был прав — на кону судьба мира, совсем нет времени на чьи-то разбитые сердца». Это будет потом. После. Тишина, темнота, одиночество — и там, в нем, быть может, он признается себе до конца, как сильно Векна был прав, как невыносимо, бесконечно Уилл устал сражаться. — Зато я вот не уверен! — Дастин тычет в него пальцем. — А ну слушай сюда… — Если и ты собираешься говорить мне, как я был неправ и как все испортил, то не трудись, честно, я и сам понимаю, что чертовски облажался, и подставил всех…  — Заткнись. Объясни мне лучше вот что. Почему ты думаешь, что он один может тебя принять? — возмущенно бормочет Дастин, неуклюже шагая к Уиллу, волоча за собой сломанную ногу. — Почему, черт побери, Байерс, Векне ты доверяешь больше, чем нам? Чем мне? — Я… — Уилл с трудом облизывает пересохшие губы, пытаясь подобрать слова. — Дастин, Дасти, ты был моим другом, ты всегда… — Я писал тебе каждую неделю! — срывается Дастин на крик. — Я знаю по именам всех, кто травил тебя в этой твоей новой школе, я успокаивал тебя тогда, помнишь, после вашего осеннего бала, когда ты позвонил мне пьяный и признался, что ты гей? Когда ты думал, что тебя не примут даже Джонатан и миссис Байерс, когда ты думал, что конченный фрик, что я сказал тебе, помнишь? Уилл мотает головой, и всхлипывает, уже не скрываясь. — Помню. — Я сказал тебе, — шипит Дастин, сгребая Уилла за воротник и притягивая к себе, — я сказал, что буду таким же фриком рядом с тобой! Уилл слепо тычется носом ему в плечо, пошатываясь от спазмов, которые волнами пробегают по его телу. Из горла вырывается сдавленный стон, и он комкает в кулаках майку Дастина, не в силах ответить хоть что-нибудь. — А помнишь, что я сказал тебе в той пиццерии? — неожиданно тихо спрашивает Джонатан, неслышно подходя сзади и едва ощутимо поглаживая его по спине. — Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. У нас тут вечер откровений, так? Нэнси. Нэнси, я получил письмо из колледжа. Я поступил там, в Леноре. Я не могу уехать от мамы… И от Уилла. Я люблю тебя, Нэнс, я люблю тебя сильнее, чем себя самого… Но я нужен им. Я так сильно им нужен. Теперь плачет и Нэнси, тянется к Джонатану, стискивая его ладонь. Уилл скулит Дастину в плечо. — Ребята, вы… Не надо… — Надо! — Дастин гладит его по голове незнакомым, взрослым движением. — К Векне идти — вот, что не надо. У тебя есть мы, видишь, Уилл? Неважно, каким фриком и для кого ты являешься, тут, прямо перед тобой, стоят люди, которые готовы — ты вовремя вступил, Джонатан, спасибо, — которые готовы менять свои жизни и рисковать всем, чтобы быть рядом с тобой. Ты стоишь этого, Уилл Байерс. Ты стоишь большего, чем психопат, который… — Охренительно горячий психопат! — перебивает Аргайл. — И тебе спасибо. Хорошо. Ты стоишь большего, чем самый охренительно горячий психопат. Эй, ты ведь Уилл Мудрый, почему же ты сам этого не понимаешь? — Ты тоже красавчик, малыш Байерс, — продолжает Аргайл, взмахивая рукой. — Не так горяч, как этот психопат, но… — Стойте! — рявкает Майк, решительно пересекая комнату. Уилл поднимает голову, смотрит на Майка, пробегает взглядом по его лицу, смотрит куда угодно, только не в глаза, не в глаза, никогда, никогда больше. — Уилл, ты ведь знаешь, что я тоже… У Уилла не получается себя сдержать. Он на чистом рефлексе шарахается назад, в руки Дастина, он боится, что Майк прикоснется к нему, он видит, что еще секунда — и Майк попытается его обнять, а этого он не выдержит, абсолютно точно не выдержит. — Я твой друг, только оказывается, что ты доверяешь всем остальным больше, чем мне, — продолжает Майк. — И если я вел себя, как мудак, то… — Нет, нет, — бормочет Уилл. — Нет, я помню, у тебя свои дела, у тебя есть девушка… Майк пытается что-то сказать, но Джонатан, уставший, вымотанный и выжатый до предела, обрывает его, не дав даже открыть рот. — Майк, прошу тебя. Не сейчас. Уилл не… — Я буду говорить, он мой друг! — Давно ли? — срывается Джонатан. — Давно ли он был твоим другом, не напомнишь? Майк теряется, снова замолкает, облизывает губы и пытается снова. — Всегда им был. Просто я, ну, Оди было непросто, мне было непросто, и… — И ты заново родился в день, когда я пропал, — выпаливает Уилл. Он не хотел, не хотел этого говорить, но у него не осталось сил ни на ложь, ни на попытки подбирать слова. Он не ненавидит Майка, никогда не смог бы не ненавидеть, но он ненавидит жалость и жалкие натянутые попытки предложить ему дружбу, которой уже давно нет. За которую он боролся, пока были силы, пока он еще верил, что в борьбе есть смысл, пока он не сдался окончательно и не понял, где его место — рядом, близко, но не слишком. Где-то там, за спиной, чтобы не мешать.  — Я заново родился, когда встретил Оди, — отвечает Майк очень низким, очень злым голосом, — потому что когда ты пропал, я умер вместе с тобой. Появилась она, а вместе с ней — надежда. И у Уилла кончается воздух. Все плывет, голова отчаянно кружится, он бессильно приоткрывает рот, пытаясь даже не ответить — на это точно не собрать сил, — а хотя бы сделать вдох. Не выходит. Майк смотрит на него тяжелыми, яркими, черными глазами, и горячая, так непохожая на присутствие Векны дрожь волной сбегает у Уилла по затылку.  — Мне нужно выйти, — испуганно тараторит он, сбрасывая с себя руки Дастина. — Пять минут на заднем дворе, клянусь, и я приду в норму. Дастин и Джонатан синхронно перекрывают ему дорогу. Майк не двигается с места и молчит, но его взгляд пронзает Уилла насквозь, и от этого голова кружится еще сильнее. Он не может думать, не может больше там находиться, и он готов драться, если это поможет сбежать. Готов, черт возьми, даже позвать Векну. Они его не удержат. Не посмеют.  — Пять минут, — повторяет он жестче, выдавливая из себя каждую букву. — Ровно пять минут. Дастину, который с трудом удерживает равновесие, его точно не остановить, а Джонатан, конечно, может, но умоляющее, почти рыдающее «пожалуйста» заставляет его замереть на середине движения. Он понимает, понимает так много, и точно знает, что слова Майка пронзили Уилла насквозь, что Уилл с трудом удерживается на краю нервного срыва, и Джонатан слишком любит Уилла, чтобы добавлять ему мучений, поэтому он кивает, делая шаг в сторону, и Уилл, не оборачиваясь, в несколько прыжков преодолевает лестницу наверх. Первый этаж залит теплым вечерним светом, миссис Уиллер машет ему рукой, когда он пробегает мимо кухни, Холли заливисто смеется над каким-то мультиком, из духовки доносится волшебный аромат выпечки. Ошеломительный, болезненно-яркий контраст с пульсирующей, ломаной чернотой, которая заполнила все внутренности Уилла, сдавливая, словно цепями, тяжело вздымающуюся грудную клетку. Майк нагоняет его на выходе из дома. До двери остается три шага, Уилл успевает сделать лишь один. Руки Майка, удивительно тяжелые и горячие, хватают его за плечи, разворачивают, швыряют в стену. — Стой, да погоди ты!  — Пусти, — хрипит Уилл, отталкивая со всей силой, не так, как в их старых шутливых драках, почти зло, почти всерьез.  — Стой, — повторяет Майк, и все-таки удерживает Уилла, несильно бьет спиной о стену, словно пытаясь привести в чувства. — Да куда ты собрался? — Воздухом подышать, я же сказал, — и Уилл и правда задыхается. Дышать теперь не просто тяжело, а невозможно, словно его легкие доверху набиты пеплом из Изнанки, и все, что ему нужно — побыть одному, побыть подальше от Майка, и неужели несколько минут покоя — слишком много, чтобы просить? — Не в таком состоянии, — рявкает Майк. — Не на взводе, Уилл, я боюсь, что ты… Ты… Я не могу тебя отпустить, понимаешь? Уилл и не понимает, и не верит. И ждет, сам не понимая, чего именно. Внимание Майка наконец полностью сосредоточено на нем, и Майку на него, наконец-то, не плевать, и Уилл напрочь отвык от этого ощущения, а оно гипнотизирует хлеще, чем низкий голос Векны в глубинах его разума. Надежда — та самая, сотни раз убитая и сотни раз воскресшая, дергается внутри, живая и теплая, словно бабочка, и дрожь распространяется по всему телу, кажется, даже температура поднимается, и разум плывет от скачка адреналина. Майк смотрит ему в глаза, ловит его взгляд с мучительным упорством, и тоже дрожит, так сильно дрожит — и губы, и пальцы, и ресницы. — Ты уже отпускал, — шепчет Уилл. Сглатывает комок в горле, но это не помогает, глаза все равно начинает жечь. — Я так просил меня не отпускать, я умолял, Майк, ты помнишь? Майк задыхается, сжимает его плечи так сильно, что больно ключицам, встряхивает Уилла как тряпичную куклу и смотрит, так смотрит, что у Уилла почти останавливается сердце. — Да какой, скажи мне, у меня был выбор? Я рядом с тобой даже стоять рядом не мог, понимаешь? — И что же я, — хрипит Уилл, — сделал тебе такого, что ты… — он срывается, и все-таки плачет, и не может остановиться, и даже взгляд не может отвести, Майк не дает. Он расплывается под волной слез, становится искаженным и размытым, но Уилл узнал бы его и в полной темноте с завязанными глазами, узнал бы всегда и везде. Майк мотает головой так сильно, что отросшие кудри падают на глаза. Пытается что-то сказать, пытается, но никак не может, и его трясет все сильнее, уже колотит. Дрожащей рукой он неуклюже стирает слезы со щек Уилла, и получается у него откровенно плохо, но Уилл, едва сдерживая стон, не успев даже подумать, вжимается лицом в теплые тонкие пальцы, и у Майка перехватывает дыхание. — Ты даже мне не писал, — каждое слово дается Уиллу с таким трудом, будто его голосовые связки окончательно парализовало, — ты не замечал меня, ты сделал все, чтобы мы друг от друга отдалились. Но когда я сам хочу сделать шаг в сторону, ты… Ты, черт возьми, не можешь дать мне пять минут побыть одному?  — Я думал, — едва слышно шепчет Майк, — я думал, думал… Думал, если у меня будет девушка, а ты будешь далеко, и я не буду тебя видеть, не буду слышать, буду от тебя как можно дальше, то это, знаешь… Пройдет. Ослабнет. Он словно не может оторваться, гладит лицо Уилла снова и снова, едва ощутимо и невыносимо нежно, самыми кончиками пальцев, проводит подушечками по скулам, по мокрым ресницам, опускается к губам, обводя контур.  — Я просил тебя остаться, — скулит Уилл, и слезы такие горячие, но руки Майка намного горячее, и согревают где-то там, глубоко внутри, так глубоко, где была вечная, застывшая мерзлота, и она словно тает и выходит из него со слезами.  — Я не мог, — Майк наклоняется ближе, обхватывает ладонями лицо Уилла, прижимается лбом к его лбу. — Я бы не выдержал и я бы потерял тебя. Но хуже того — я бы причинил тебе боль, а ты… Твоя боль… Я не знаю, как пережил тогда, давно, когда Векна забрал тебя впервые, но я всегда знал, что не смогу пережить это снова.  — Ты пережил, — Уилл не хочет этого говорить, не хочет, но он не может лгать Майку, он лгал слишком долго, и это было непросто даже на расстоянии, но вот так, когда Майк прижимается к нему, лгать невыносимо сложно, и все больное, изломанное и рваное бьется в нем, ища выход. И никто, кроме Майка, никогда не мог вылечить Уилла, никто не мог собрать его заново. — Ты отталкивал меня снова и снова, пока я не перестал пытаться, пока я не решил, что буду рядом молча, не привлекая к себе внимания, чтобы ты не оттолкнул меня так далеко, что вернуться будет невозможно…  — Я знаю, — и тут Майк впервые отводит глаза, опускает взгляд и Уилл с трудом фокусируется на дрожащих черных ресницах, — знаю, что все остальные — и Джонатан, и Дастин, и Оди — все они лучше, чем я. Ты можешь доверять им, а мне нет. Они могут тебя поддержать, а я нет. Лучшее, что мог я — держаться от тебя подальше. Но смотри, хэй, даже это у меня не вышло. — Ты не хотел даже знать, как у меня дела там, в Леноре, — бормочет Уилл. — Ты сам говорил, что… Из кухни раздается грохот, а следом за ним — плач Холли. И почти одновременно — успокаивающее воркование миссис Уиллер. Майк сглатывает, опуская плечи.  — Выслушай меня. Просто дай мне сказать, хорошо? Он толкает дверь в соседнюю комнату, тянет Уилла за собой, безоговорочно сильно обхватывая рукой за шею, и Уилл растерянно шагает, с трудом переставляя ноги. Он знает, что сейчас услышит — очередной рассказ о том, как виноват Майк, что так сильно влюбился, что забыл своих друзей, что Уиллу этого, конечно же, не понять, но когда-нибудь он, конечно же, поймет, а пока пусть простит и… И Уилл знает, что ему не хватит сил в очередной раз все это слушать. Но он идет — пять коротких шагов по мягкому бежевому ковру, и он считает каждый из них. Щелчок двери за его спиной. И заполошно, рвано дышащий Майк, который не смотрит ему в глаза, больше не смотрит. Уилл не знает, что там, в его взгляде, вина или страх, и прерывает Майка раньше, чем тот успевает сказать хоть слово: — Ты же знаешь, что ничего мне не должен, так? Ты влюблен, и ты счастлив, и ты заслуживаешь это, потому что ты потрясающий, помнишь, я уже говорил тебе это? И ты… И ты не должен мне ничего говорить. Или делать. И если ты думаешь, что я говорил с Векной потому, что… — Я даже Оди не мог признаться, — перебивает Майк. — Я хотел, знаешь? Я много раз хотел написать, что люблю ее, но каждый раз, клянусь тебе, словно руку сводило. Я начинал и не мог закончить строчку. — Я помню. Но ты признался, и это было хорошо, правда, хорошо, и я рад, что ты смог это сделать правильно и в нужный момент, и… — А тебе я не мог писать вообще, — Майк вздыхает с едва слышным, оборванным стоном. Запускает руки в волосы, неловко сжимая пряди в кулаках. — Я боялся каждого твоего ответа, понимаешь? Боялся читать, что тебе хорошо, что ты меня — нас всех здесь — отпустил и живешь дальше. Потому что я тонул. Потому что я не мог. И каждый разговор с тобой затягивал меня на дно еще дальше. Потому что каждое письмо от тебя напоминало мне, что все остальные тут — не ты. И никогда не будут тобой. — Но… — А потом Оди, знаешь, сказала, что ты в кого-то влюблен. И что ты рисуешь кому-то картину. Ты никогда не рисовал никому, подумал я. Ни мне, ни остальным парням. Ни девчонкам. Никому. Ты даже не показывал рисунки.  — Я показал. Тебе. Там, в автобусе. — Да, показал, потом. И сказал, что ее попросила нарисовать Оди, не ты, конечно же, ты не захотел бы рисовать что-то для меня, я и не надеялся, — смеется Майк, и обхватывает Уилла за плечи, словно цепляясь за него, уже не больно, нет, скорее гладит, не совсем осознанно, почти неощутимо. — Я сидел в самолете и думал — черт, и как мне теперь говорить с тобой, вот прямо сейчас как мне здороваться с тобой в аэропорту, если мне не хватает сил написать «привет», то где мне найти их, чтобы сказать это вслух?  — Майк, ты…- начинает Уилл, и накрывает руку Майка своей ладонью. Тот вздрагивает всем телом, и Уилл осекается, запоздало понимая, в чем дело. — Прости, прости, знаю, просто пока Векна так близко, я все время мерзну. Он любит холод. Он живет в нем. Майк низко, угрожающе рычит, и его лицо неуловимо меняется. Он хватает Уилла за руки, растирает ледяные пальцы, пытаясь хоть как-то согреть.  — Не говори мне о нем, — бормочет он, — даже думать не могу. Они все правы. Больше мы тебя к нему не подпустим. Он подносит их переплетенные пальцы ко рту, жарко выдыхает, близко, так близко, что почти целует костяшки. Дыхание с хрипом вырывается у Уилла из груди, он снова закрывает глаза. — Не уверен, — шепчет он, — не уверен, что я, если встречусь с ним снова, смогу остановиться… Вот. Он в этом признался. Пустота сжимается в его груди, расплескивается по его венам. Ему нечего терять — и одновременно ему кажется, что он только что потерял абсолютно все. — Лучше бы он забрал тогда меня, — бесцветно, безнадежно говорит Майк, с усталым смирением — так, как выдают самую вымученную, самую больную тайну. — С того дня, как ты пропал, я думал об этом каждый раз, когда Изнанка подбиралась к тебе слишком близко. Лучше бы это был я. От ужаса у Уилла слабеют колени. — Не говори так! — вскрикивает он, и сжимает пальцы Майка изо всех сил, и дергает его на себя, словно в нелепой, беспомощной попытке закрыть его от всего мира. Не удерживается на ногах, шатается, грохается спиной об дверь, почти падая, шипит от боли и сжимает руки Майка еще крепче. — Не ты, только не ты!.. У Майка в глазах не галактика. У него во взгляде бесконечная, бездонная вселенная.  — Если я смогу хоть раз тебя защитить, — выдыхает он, — я сделаю это. Знаешь, это даже легче, чем… Чем. — Чем что? — Чем рассказать тебе, как я на самом деле рехнулся тут без тебя. Уилл сам не понимает, почему сокращает расстояние между ними и целует Майка. То есть нет, конечно же, он понимает, почему хотел сделать это, почему нужда, которая никогда его не оставляла, стала абсолютно невыносимой, но он не понимает, как решился, как посмел, как это вообще пришло ему в голову. Майк вздрагивает всем телом, и его губы под губами Уилла тоже дрожат, и острые ресницы щекочут Уиллу щеку, и у Майка из груди вырывается надрывный, отчаянный всхлип. И Уиллу кажется, что мир вокруг взрывается.  — Не могу, — бормочет Майк, лихорадочно целуя — рот, щеки, скулы, зажмуренные веки, снова рот. — Не могу, Байерс, ни одной секунды не могу больше, совсем не могу… — он стонет, лижет Уилла в губы, горячо и сильно, толкается языком в рот, торопливо, словно балансируя на грани истерики, скользя руками по телу, судорожно вжимаясь всем собой. — Я так давно, так долго просто смотрел на тебя и ничего не делал, господи, если бы я знал, как это — целовать тебя, я бы и минуты не продержался, клянусь тебе… Он не дает ответить, не дает даже думать, вылизывает рот Уилла снова и снова, низко, тяжело стонет, и Уилл все еще толком не умеет целоваться, и он целую вечность запрещал себе даже представлять что-то большее, чем просто обьятия, и потому не знает, что делать, не может позволить себе даже дотронуться. Майк не отрывается от него, вжимает в дверь сильнее, толкается бедрами, еле слышно хныча, и возбуждение накрывает Уилла жаркой ослепляющей волной, и это ощущение ошеломляет, выбивает из головы все мысли. Уилл выгибается Майку навстречу, трется об него в рваном исступленном порыве, едва соображая, что происходит. Майк ловит каждое его движение, каждое прикосновение, прижимается лицом к его горлу и глубоко вдыхает. — Боялся обнять тебя в аэропорту, — шепчет он, жадно дыша, — у меня от твоего запаха колени подгибаются. Я смотреть-то на тебя не мог, когда ты близко… — он стонет, болезненно и резко, и целует, целует и целует каждый сантиметр кожи у Уилла на шее, судорожными рывками втягивая воздух в легкие. — Еще, пожалуйста, мне так нужно… Уилл запускает пальцы в его волосы, грубый от жадности, рывком прижимает рот Майка к шее еще крепче, и толкается бедрами уже сам. Ноги давно перестали его держать, в голове лишь липкий горячий туман, Майк всхлипывает, царапая кожу зубами, и не может оторваться, и Уилл даже не представлял, что Майка мучает такой же сильный, такой же яростный голод, выламывающий изнутри ребра, заставляющий напрочь терять рассудок. Мир дрожит и плавится в горячечном мареве, исчезает так, как Уилл давно мечтал, и остается только Майк — дрожащий, умоляющий и требовательный.  — Ты не принадлежишь ему, — Майк дергает рубашку Уилла, верхняя пуговица расстегивается, следующая за ней отрывается напрочь, и Майк вжимается ртом ниже, скользит к солнечному сплетению, целует там, где под кожей и ребрами заполошно бьется сердце. — Ты мой, ты — мое сердце, ты — смысл всего, и я не отдам тебя ему, и плевать, что он себе решил. Я забрал тебя у него однажды, заберу и сейчас. Я не отдам. Не позволю. — Так бери, — шепчет Уилл каким-то чужим, ломаным голосом, и срывается на стон, когда Майк яростно вжимает его в себя с такой силой, что ребра трещат. Уилл не знает — и не хочет знать! — есть у Майка хоть какой-то опыт в сексе, но даже если это и так, то сейчас они оба, тонущие в лихорадочном отчаянии, с трудом пытаются тереться друг о друга, ловя хоть какой-то ритм, и это прекрасно, абсолютно прекрасно, хорошо настолько, что Уилл едва осознает, что глухо вскрикивает на каждом толчке. Майк трется об него всем собой, лицом о лицо, членом о член, стонет ему в рот, пытается что-то сказать, но запинается на каждом слове, и Уилл его не слушает, не слышит, потому что в его разуме остается одно лишь имя, и он повторяет его, как молитву, пока буквы не сливаются, превращаясь в белый шум. Он даже не замечает, что его накрывает оргазмом, все слишком ново, слишком остро, рецепторы и без того перегружены от шока. Майк хнычет, тыкается носом в его шею, замирая и подрагивая всем телом. Шум его дыхания почти оглушает Уилла и он, абсолютно дезориентированный, прижимается к Майку, цепляясь за его плечи. Время течет медленно, тягуче и плавно. Кудряшки Майка пружинят под пальцами Уилла, он усмехается, и подставляется под ладони, поразительно, неузнаваемо ласковый. — Я поговорю с Оди, — бормочет он. — давно следовало это сделать, знаешь, но было… — Страшно? — подсказывает Уилл. Майк кивает. — Знал бы ты, насколько. — Не говори сейчас, — Уилл тяжело вздыхает. — Это было честно, но, наверное, невовремя. Один умный человек сказал, что конец света — не время для разбитых сердец. — Особенно, когда у нас нет даже очень плохого плана по спасению мира, — неожиданно зло отрезает Майк, и вся мягкость исчезает с его лица, из его прикосновений, из его глаз. — Потому что я уже сказал тебе, что к Векне ты не пойдешь. — Я больше ему и не подхожу, — Уилл кончиками пальцев гладит покрасневшие губы Майка, обводит контур снова и снова, будто пытаясь заставить улыбнуться. — Во мне слишком мало того, что он ищет. — Злости? — Пустоты. Ты все заполнил. Ничего ему не оставил. *** Пепел сыпется, сыпется и сыпется, в воздухе пахнет гарью и пылью, отовсюду, со всех сторон, слышны сирены. Уилл вздыхает воздух полной грудью, так глубоко, как только может, и прислоняется к стене, чувствуя, как кружится голова. Майк обнимает его за плечи. Трется виском о висок. Хоукинс горит, пылает и рушится, их родной город с каждым часом исчезает с лица земли, и времени остается все меньше и меньше, Уилл знает. Им нужен новый план. Новая, беспроигрышная стратегия, последний и единственный шанс, проиграть теперь нельзя, теперь на карту поставлены не только их жизни, но и их город, и их мир, и эта цена непомерна высока. И Уилл еще никогда, никогда так сильно в них не верил. И в себя — тоже. Он улыбается, хотя понимает, как это неправильно. Пытается сдержать улыбку, так сильно старается, что начинают болеть скулы, но у него ничего не получается, и Майк рядом с ним тоже улыбается, мягко толкая в плечо.  — Пойдем? — спрашивает он. — Если ты готов, конечно же. — Я всегда кастовал файерболы, помнишь? — смеется Уилл. — Угадай, готов ли я? Он хватает Майка за руку, сжимает пальцы крепко, крепко, еще крепче. Не от страха потерять, нет, уже нет. Просто это ощущается бесконечно, абсолютно правильно. Все вокруг — удивительно правильное. И время. И место. И сам Уилл, даже там, даже в самой своей глубине — правильный. Хотя бы для этого сломанного, разбитого, искореженного мира.