Глаза из бисера

            Растить детей — это дело не простое. Сначала они буквально настроены на свое самоуничтожение — глотают батарейки, падают с лестниц и мечтают засунуть пальцы в розетку. Потом взрослеют, становятся подростками и перестают тебя во что бы там ни было ставить. Ввязываются в плохие компании, начинают материться и пить, да и вообще, отвали от меня папа, ты ничего не понимаешь! Некоторых родителей в такие моменты даже жалко. Ну что они сделают с этим перекаченным гормонами идиотом? В угол поставят? Вот только, сэра Реджинальда жалко не было.       Академия Амбрелла никогда не была нормальной семьей. Были ли они вообще семьей? Наверное, да, но если это так, то пример с них явно брать не стоило. Прекрасные-чудесные детки и их гениальный отец на деле были не более чем кучкой комплексов во главе с психом. Нет, не во главе, скорее? В заточении у психа.       Нет, в начале они действительно верили в весь тот бред, что папочка вешал им на уши. Способности, спасение мира, долг, честь. Так надо, вы должны, вы обязаны. Но вот им по шестнадцать, и Ваня принимает антидепрессанты, Диего двинулся на идее стать первым, совмещая это с синдромом спасателя, Пятый пропал к чертям собачьим, Лютер и Эллисон познают вкус запретной любви, Бен все больше страдает от болей, а Клаус медленно, но верно ступает на дорожку из белого порошка.       Возможно, просто возможно, если бы Сер Реджинальд хоть раз сказал им что-то на подобии: «Вы хорошо справляетесь, я знаю, иногда бывает тяжело, но не сдавайтесь. Я верю в вас. Я люблю вас», тогда они все были бы немного более нормальными, более здоровыми, но он этого не говорил, и вряд ли когда-то скажет.       Каждый справлялся как мог. Кто-то следовал правилам, кто-то старался сделать вид, что его этого не касается, кто-то (Пятый) исчезал. Клаус же любил шоу. Наверное, он был истеричкой. Быть может ему не хватало внимания, но он дерзил, кусался и шипел.       Поначалу в роли его протеста выступали небольшие шалости, опоздания и языки, показанные в спину отцу. Вскоре он начал сбегать по ночам в город и курить косячки. Сразу за этим последовали не слишком тайные вылазки в комнату Эллисон. Лак. Подводка. Каблуки. Темно-синяя юбка на четыре пальца выше колена.       Этот сладостный момент, когда он впервые посмотрел на себя в зеркало, стащив все самое интересное у сестры… Клаус выглядел как чертов клоун, и он это знал. Он смотрел на себя в зеркало и выглядел совсем не как красавица. Красился четвертый из рук вон плохо, юбка слетала, а каблуки были велики, но каким же свободным он ощутил себя в этот момент! Подумать только, все ходят в этой глупой форме, но посмотрите на Клауса!       И в эти моменты он чувствовал себя счастливым. Научился краситься, узнал какие цвета ему больше идут, понял, что обожает пайетки и ненавидит помады, отдавая предпочтение легкому блеску с запахом миндаля. Впервые попробовал что-то помимо самокруток с коноплей. Полюбил Элвиса Пресли. Немного полюбил овсянку и совсем чуть-чуть начал понимать каково Ване. Быть НЕ особенной.       Ведь по правде? Его способность была сущей пустышкой. Круто, Лютер может кому угодно раскроить голову, Диего метает все, что хоть немного является острым, Элисон пудрит всем мозги, Бен пускает щупальца из своего живота, а Клаус? Правда старается не рыдать, когда отец в очередной раз запирает его в склепе.       Ведь он тоже сильный. Как и его братья. Тоже может. Тоже не такой как все. И? У него есть потенциал. Но он не хочет. Вернее, хочет, очень хочет все это познать, но стоит ему в очередной раз проснуться в холодном поту, как все эти желания отпадают. К черту! Ему вообще плевать на мир и его спасения, а Академия и без него хорошо справляется. Он продолжает злить отца, краситься, сбегать, курить и бояться мертвецов. Все бы и дальше шло своим чередом, если бы четвертый не облажался. В этот раз слишком сильно, чтобы сер Реджинальд спустил ему это с рук.       В тот день к Клаусу наведался один паренек, у которого буквально были оторваны ноги. Он стонал и полз по их коридору на втором этаже, оставляя за собой эти призрачные кровавые пятна. Просил о помощи и звал четвертого. Так что да, Клаус накурился. Очень сильно. Наверное, впервые настолько сильно.       И как на зло именно в тот день они выступали перед телевиденьем. Вернее, выступал отец, а они просто стояли на фоне, а-ля особо дорогие украшения интерьера, и черт дернул четвертого заявиться туда в юбке, да еще и начать отвечать на какие-то вопросы, перебивая отца.       Как они себя чувствуют? Хреново! Каково это, спасать мир? Ну не знаю, сложно сказать об этом, когда вы типа созданы для этого, тупые вы журналюги. И да, конечно же Клаус рад своим способностям, это же так классно, хотите он вам передаст слова вашей прабабушки? Ах да, он не может. Почему? Ну, значит так, он выкурил все, что было у него припрятано! Наркота развязывает язык, вы не принимайте близко к сердцу.       А потом все так закрутилось и завертелось! Серу Реджинальду была необходима идеальная репутация, он был помешан на ней и вообще воспринимал все, происходящее с ним, за какую-то миссию, которая должна пройти идеально гладко, но? Клаус ужасно мешает, и отец бы и рад от него избавиться, но супергероев детей должно быть именно семь. (Ну? Шесть, не в обиду Ване) По крайней мере, сам Клаус убежден в этом на сто процентов, и его вера лишь крепнет, когда отец в наказание спускает его по лестнице склепа, так, что четвертый валится на пыльный бетонный пол всем телом.       Однако он не чувствует себя виноватым. Что плохого он сделал? Родился? Ну простите его, если он не такой крутой как его братья и не такой полезный как Эллисон. Более того, он даже не мог быть хорош в чем-то более обычном! Вот Ваня? Она же талант! Эта ее скрипка и все такое. А сама она? Добрая, такая ранимая и милая даже. Подумать только, она единственная, кто до сих пор верит в возвращение пятого…       Честно, Клаусу даже стыдно, что он так мало времени проводит с ней. Наверное, они могли бы стать друзьями. Но? Так уж выходит, что ему куда интереснее рядом с сильным и смелым Диего, который иногда разрешает спать с ним в одной постели, когда кошмары четвертого становятся особо невыносимыми. И так уж выходит, что Бен является весьма прекрасным другом, даже с учетом того, что его внутренние монстры действительно существуют и едят его по-настоящему, а не метафорично.       И чем отец решил удивить Клауса? Круто, он снова здесь, и тут по-прежнему пахнет сыростью, стены все так же холодны, а духи все такие же духи (спасибо травке, сейчас об этом беспокоится не стоит). И? И что с того? Четвертый знает, что это вновь будет тяжело, что вскоре его отпустит, и что после этого он будет лежать на этом полу и рыдать, а потом кошмары начнут сниться ему чаще, но что с того? Клаус был необучаем. Отцу было пора это признать, да и давно ли его личные тренировки стали мерой его воспитания?       Пройдет пара часов, может, пол дня, и все вновь вернется на круги своя. Просто сегодня Клаус вновь не появится на ужине, снова придет в комнату Диего, когда не сможет заснуть, а завтра опять сбежит в город, потому что обиду и боль от произошедшего будет необходимо притупить. Бен вновь будет этим недоволен, а Эллисон заставит постирать ее юбку, потому что Клаус все еще в ней, и теперь она вся в пыли.       Так проходит час, за ним второй и третий. Вскоре четвертого начинает отпускать, и тогда в нем поселяется беспокойство. Да ладно, сколько можно? Ну что он сделал? Просто неудачно пошутил. В конце-то концов, он и без того из всей «команды» был самым не востребованным, давно стоило назвать его отсталым, и тогда с него взятки гладки. Отсталый супергерой, неплохо, да?       Но время продолжает идти, и за пределами склепа совершенно не слышно шагов. Про Клауса словно бы забыли. И? Как это бывает всегда, стоит о четвертом забыть живым, как о нем вспоминают мертвые.       Тихим эхом раздаются первые голоса. Они резонируют от стен и прямиком устремляются куда-то в душу, покрывая ее тонкой корочкой льда. Такие кроткие и пугливые поначалу они набирают силу с каждым новым наполненным смертью вздохом. Они везде и всюду, заполняют собой все пространство впереди и сзади, так, что Клаусу приходится втиснуться в угол и зажать уши. Хоть что-то, что должно спасти. Хоть что-то, с учетом того, что это никогда не помогает.       Все его тело покрывается липким холодным потом, а сам он лихорадочно сжимается и настойчиво смыкает веки.       Они зовут его. Гневаются или радуются, неважно. Клаус остается для них единственным проводником в мир живых, и им плевать на то, что думает об этом сам четвертый. Как это абсурдно! Живой отец требовал от Клауса чтобы он общался с мертвецами, те же желали, чтобы он… Провел их к живым? Передал что-то? Просто хотели отомстить? А он стоял посередине этого каната и всякий по одну из сторон требовал что-то передать второму, в то время как четвертый просто хотел еще немножечко покурить и лечь спать. Без обид, ладно?       Это ход времени! Что вы хотите знать о мертвых? Умрете и узнаете сами. Что? Хотите обратно? Заткнитесь, это так не работает, меньше надо было интересоваться чем попало.       Самое ужасное, когда они появляются полностью. Побитые далекой жизнью, говорящие на разных языках, затаившие сотни тысяч обид.       Те, что умирали от болезни или старости были еще ничего… Изнеможденные, пропахшие таблетками и потными простынями. Их присутствие всегда вселяло какое-то ужасающее чувство неизбежность, всяческого горя. Рядом с ними в сердце Клауса поселялось разочарование в жизни, одиночество и боль-боль-боль. Нескончаемое чувство несправедливости. Апатия.       Хуже были те, что погибли из-за несчастного случая или насильственной смертью. Широко открытые рты, впавшие от ужаса глаза. Запах крови… Внутренности, прокляни их сатана, такие ужасные и противные. И это были самые громкие крики. Чувство ярости под кожей, самые горячие слезы и очередная неотвратимость.       Видит господь, Клаус не встречал ни одного мертвеца, который был бы не против своей кончины. Быть может, такие все же и появлялись, просто сразу уходили в рай, не застревая здесь?       И нет, если ребята думали, что четвертый боится просто факта того, что эти призраки зовут его по имени, пытаются схватить и светят своими внутренностями, то это лишь отчасти так. Больше Клауса пугала перспектива смерти и то, что они за собой приносили чувство погибели их собственных разлагающихся тел.       В этом невыносимом страхе проходит еще полдня. Потом еще парочка часов и несколько минут. Клаус уже не кричит и даже не рыдает. Ему, вроде как, и не за чем это делать, потому что это все равно не работает и ничем не помогает. Но, конечно, это не значит, что ему становится легче. После он и вовсе теряется во времени. Помнит, что ужасно хотел спать, но не мог уснуть, да и как тут уснешь?       Помнит, как несколько раз в склепе появлялась тоненькая полосочка света, но происходило это всего на миг и, как бы сильно после этого не кричал Клаус, его все равно не выпускали. Так ему приносили воду и еду. Не то, чтобы тут на тарелках лежали деликатесы, но он явно был тут не один день, и это было хоть чем-то. Правда, есть он тоже не мог. В горло не лезло, хоть желудок и урчал. Хотелось только выйти, хотелось только свободы. Немного, совсем немного.       И он снова кричал. Клялся. Он станет лучше, он станет самым лучшим. Больше никогда не откроет рот и сожжет все свои юбки. Он завяжет, хотите? Хотите, он уйдет или прилюдно извинится? Он готов на все. Ползать на коленях? Пожалуйста! Целовать руки? Не вопрос! Спрыгнуть с десятого этажа? Пустяк! Только выпустите его… Просто выпустите его отсюда.       Время длится долго. Клаус срывает голос, и ему уже больно смыкать веки от того, что он прилагает к этому слишком много сил. И это правда, что он готов на все что угодно, лишь бы перестать все это видеть и слышать. И тогда он совершает свою самую главную ошибку в жизни.       Его пальцы нащупывают что-то острое, и очень скоро четвертый крепко сжимает в своих руках камень. Это была прекрасная встреча в прекрасный день, ведь так? А потом он обхватывает его так крепко, как только может, и со всего размаха ударяет им прямо в свой левый глаз.       Вся его голова отдается резкой болью. По щеке стекает густая алая струя, а сам четвёртый в ужасающем припадке кричит сильнее, чем за все эти дни. Его голос, сорванный и охрипший, больше походит на звуки сотен тысяч рвущихся книг, на раскаты грома и на шипение уличных котов. Наверное, это могло быть романтичным, если бы не было так ужасающе больно.       Удар во второй глаз дается тяжелее, потому что теперь Клаус знает, на что идет. Его всего трясет от рыданий и даже призраки ужасаются от этого вида и замолкают, отшатываясь от этого живого психа. Но какая ему разница? Никто не хочет ему помочь, как бы он ни звал и как бы ни нуждался в этом. Правда одна, лишь ему самому не наплевать на себя, и лишь он сам может себе помочь, и если это значит выколоть себе глаза и разорвать барабанные перепонки, то он сделает это.       Клаус еще хотел сделать что-то с ушами, правда хотел, но не успел. Дни длились так долго. Четвёртый просто облажался, а дальше завертелось и закрутилось.       Он помнит, как влажно было в склепе, помнит, как иногда на стене появлялась полоска света, и свои крики. Помнит, как свалился на пол, а потом отключился, быть может, из-за боли, кто знает?       Когда он проснулся, все его тело тянули затекшие мышцы. Было темно и что-то не слишком приятное для кожи кололо его лицо. Здесь было тепло и пахло спиртом. Рядом было слышно чье-то сопение, и его постель прогибалась под весом чужого тела, что опиралось на нее с левой стороны.       Его пальцы подрагивали, когда он аккуратно потянул руки к лицу. Ощутил подушечками пальцев шершавые бинты, прошелся ногтями вдоль виска, а после с гулким ужасом выдохнул, когда пальцы его не наткнулись на глаза, а лишь чуть углубились в глазницы, слегка натягивая веки внутрь.       — О черт. Нет, нет, нет… –лихорадочно вырвалось из его губ, и тогда тот, кто делил с ним постель, резко вздрогнул и поднялся.       — Клаус? Ты проснулся? — не веря собственным глазам, выдохнул Бен.       Лишь сейчас четвертый заметил, что не находится в кромешной тьме. Даже сквозь бинты он видит странное свечение рядом с собой. Это… Словно бы силуэт, состоящий из сотен щупалец, которые ворочались и переплетались между собой в вечном танце. По центру же всего этого был… цветок. Маленький и нежный. Казалось, они вот-вот его раздавят, но всякий раз, когда щупальца проходили в опасной близости, он оставался жив.       Такая картина лишь еще сильнее пугает четвертого, тогда он резко отшатывается в сторону, да так, что чуть не валится на пол. В этот самый момент одна из тентаклей резко хватает его за руку, и четвертый пытается вскрикнуть, но вместо этого лишь что-то нечленораздельно хрипит.       — Эй, все хорошо… — успокаивающе шепчет шестой, аккуратно возвращая брата на его пролежанное место, — Это я, все нормально. Это Бен.       — Бен?.. — ошарашенно переспрашивает Клаус.       — Да, это я, все окей, ладно?       — Что тут? Что с моими глазами, какого черта происходит? — где-то в глубине души четвертый надеется, что ему показалось, что он все неправильно понял. Да ладно, он ведь не мог? Ну? Не мог же он в самом деле сделать подобное?..       — Послушай… Главное, что сейчас все хорошо. Ты нас всех так напугал, я, честное слово, пытался прийти и помочь, но отец не давал. Мы так переживали. Я переживал, но он разрешал приходить только Ване, и сильно ее напугал, чтобы она не задерживалась и приносила только еду… — голос Бена звучал неуверенно. Он тараторил и уходил от темы, а еще в этот момент шупальца скрутились на его месте еще плотнее, и это напугало Клауса куда сильнее чужих слов. Они вот-вот уничтожат цветок, и что будет тогда?       — Что с моими глазами? Что с ними, я ничего не вижу, и ты меня ужасно пугаешь! Какого черта?       И Бен долго молчал. Очень долго. А потом заговорил, и все догадки Клауса подтвердились. Он выколол себе глаза. Наверное, так бы и продолжил отбывать свой срок в склепе, если бы не Ваня. Она в очередной раз принесла еду и очень насторожилась, когда не услышала со стороны брата никаких звуков, так что вошла внутрь, хоть отец и запретил ей это делать.       И вот теперь у Клауса нет глаз, но Пого говорит, что все хорошо, потому что он не успел подцепить инфекцию и очень скоро пойдет на поправку, если не учитывать то, что он отныне слепой, конечно же.       А потом Бен расплакался от того, как обидно и больно ему было за своего любимого из братьев (и тут скрывать нечего, они и в правду были близки, к тому же, шестого пугали помешанные на геройствах Диего и Лютер). Он со всей мочи обнял Клауса, и это было так странно, потому что четвертый видел лишь пугающие щупальца и цветок, в то время как его кожа ощущала тепло чужого тела, пальцы и мягкие волосы брата.       И знаете? Клаусу даже как-то все равно на то, что он больше никогда не увидит заката, собственных ног или улыбки матери. Это странно, но?.. Ему действительно все равно на это. Все, о чем он может думать сейчас — это о том, что все-таки видит. И что это? В тот самый миг, когда четвертый все осознает, его повязки противно намокают, а сам он громко шмыгает.       — Я вижу… — шепчет он, сквозь боль в горле — Твою душу.       Бен недоверчиво чуть отстраняется, покрепче обхватывая чужую ладонь.       — И какая она?       — Как сотни монстров, которые едят тебя. Они хотят сломать твой цветок. Они слишком близко к нему.       — И что будет, когда они доберутся?       Клаус не отвечает на вопрос, потому что они оба знают на него ответ. Давно знают, как и вся их семья. Как знают они и то, что видеть души для Клауса говорит лишь о том, что он зря потерял зрение. Если люди теперь такие пугающие? Какими же будут мертвецы?       Очень скоро он это узнает, по правде? Уже через несколько часов, когда действие обезболивающих начинает сходить на нет. Конечно, его мучает боль, но она не такая сильная, какой могла бы быть. Ужасно лишь то, что он все еще должен лежать в постели посреди ничего в полном одиночестве. Конечно, сейчас же время общих тренировок. Все происходит так же, как всегда. Сначала кроткие голоса, после их нарастание. А потом? Мертвец. Один. Он входит тихо, почти бесшумно. Не дышит и не шуршит одеждой. Его силуэт подобен черной дыре, и Клаус даже удивляется тому, как во тьме можно видеть что-то настолько черное. Весь он вязкий, словно сделанный из нефти. От него несет смертью и отчаянием, и, если что-то в нем и цепляет, так это глаза. Пустые белки, неуверенно плавающие по всему периметру головы мертвеца.       Наверное, если бы четвертый мог, он бы убежал, но? Куда? Так он в добавок лишь переломает себе ноги. А потому, он и остается наедине с этой субстанцией. Она молчит и смотрит на него с осуждением и, если бы Клаус хоть немного прислушался к самому себе, он бы понял, что она не такая уж и пугающая. Ведь по правде? Он пробыл среди огромной кучи мертвецов несколько дней, а потом выколол себе глаза. Быть может, он израсходовал весь свой страх?       Вот только это не так, и теперь он видит этот ужас всегда. Не важно, как далеко четвертый засунет свою голову под одеяло. Пусть даже он отвернется. Это больше не помогает.       Уже через пару дней Клауса официально объявляют здоровым, вот только вряд ли хоть кто-то может с этим согласиться. И да, это звучит глупо, но четвертый действительно ждал того, что отец хоть раз навестит его.       Все же? Да, Клаус облажался по-крупному, но львиная доля вины в этом лежит на сере Реджинальде. Чего он ожидал, запирая и без того эмоционально нестабильного подростка в склепе на целую неделю? Того, что после четвертый станет шелковым? Тут же нацепит на себя плащ и примется спать человечество? Или что? Было ли это просто актом жестокости, и помнил ли отец вообще о том, что где-то там его сын совсем немного в диком ужасе и готов на все, чтобы хоть как-то себя спасти?       Поначалу Клаус думал о том, что он выскажет все, что думает об отце. Обвинит его во всем, а потом позлорадствует над тем, что сер Реджинальд впервые просчитался. Ох, и много же денег вложил он в такую неудачную инвестицию, как четвертый. Подумать только! Быть может, Пятый и не пропал вовсе? Возможно, он просто был смелее своих братьев и сестер и давно понял, что из этого дома пора валить?       Вот вся правда. Отец нихрена не смыслит в воспитании детей. Уже минус два, и убытки явно будут расти. Что он сделает, когда и вовсе останется один? Ваня бесполезна (не в обиду), Эллисон в последнее время уж слишком заглядывается на кино, и Клаус даже слышал, как она шепталась с Лютером о том, какой замечательной актрисой она могла бы стать. Бен? Никогда не был в восторге от происходящего, быть может, от того они с Клаусом и нашли общий язык. Более того, с каждым годом ему становится все хуже, и думать об этом совершенно не хочется, но такими темпами он скоро погибнет.       Остаются лишь Лютер и Диего. Второй пусть и любит все эти переодевания и избиение плохих парней, все же слишком своенравный. Вот и точка преткновения в их с Клаусом дружбе. Просто Диего не нуждался в блеске для губ, чтобы высказать свое несогласие с чем бы там ни было. И? Что-то подсказывало четвертому, что и второй скоро на все плюнет и сделает что-то эдакое. Ну? Пятый пропал, четвертый выколол себе глаза. Тут сложно придумать что-то оригинальное, но Диего явно с этим справится.       Что же касается первого? Вот тут сложнее. Он, похоже, души не чает в отце. Слепой как крот, туповатый, но сильный, все по законам жанра. Однако если уйдет Эллисон, не оставит же Лютор ее одну? У них там любовь, и не видит это только законченный идиот.       И вот, отец один. Что же делать? Он потратил кучу денег и сил, применил сотни маркетинговых ходов, изобрел десятки методов тренировок и все зря. Какая жалость. Все это так хотелось высказать, вот только сер Реджинальд не приходил. Он и не собирался этого делать, и тогда четвертому стало не до злости. Неужели он не достоин даже презрения? Приди отец сюда и назови его жалким куском дерьма, этобыло бы и то лучше, чем просто остаться забытым в склепе мальчишкой.       А вот и вся правда. Теперь Клаус, беспомощный, неловкий и вечно напуганный, предоставлен сам себе.       Он не может самостоятельно передвигаться по дому, не может просто взять и занять себя чем-то. По правде, он все больше просто лежит или сидит и ждет того, что кто-то придет к нему и, быть может, они смогут поболтать? Все же, отныне четвертый плох в любых играх, не направленных на ум или язык, а в такие тут вообще мало кто играет. Он не может почитать, не может накрасить себе ногти или посмотреть в окно. Отец больше не зовет его на тренировки, он больше не ходит на задания и даже не ужинает со всеми.       Последний пункт, конечно, самый жестокий, но Пого всякими правдами и неправдами это оправдывает. Он говорит, что Клаусу просто будет слишком тяжело спускаться с лестницы в одиночку, а ребята не смогут ему помогать постоянно, да и вообще четвертому нужен отдых. Будет лучше, если мама просто принесет ему поесть прямо в комнату. Конечно, это было не более чем отговоркой.       Пого был добрым другом для каждого Харгривза, быть может потому он всегда смягчал жестокую правду. Нет, отец не ценит Ваню и ему не нравится ее игра. Нет, он не гордится Диего за то, что тот тренируется чаще, чем это прописано в расписании, и нет, отец никогда не поймет стремлений Эллисон касательно кино, сколько бы времени ни прошло. И вновь нет. Сэра Реджинальда не заботит то, что Клаус может навернуться с лестницы и, не дай бог, что-то себе сломать. Просто отныне четвертый бесполезен, так что нечего ему мозолить всем глаза.       Так идет день за днем, снова и снова. Клаус теряется во времени, и вообще все в его жизни становится бессмысленным. Да, иногда к нему приходит Бен, но только иногда, потому что его собственное здоровье оставляет желать лучшего, и, вроде как, на последней миссии он ужасно облажался, потому что не смог взять под власть своих же монстров. Теперь отец тренирует его чаще остальных.       Чаще в комнату приходит Диего, но рядом с ним четвертому теперь не слишком комфортно. Понимаете? С Беном он всегда может просто что-то обсудить, посплетничать или попросить брата почитать ему вслух, а Диего? Никогда не любил болтать. Как любящий брат он приходит, часто приносит с собой газировки и прочие сладости, даже разрешает обняться с собой, но не более. Что он может? Максимум перескажет очередную миссию, от чего Клаусу станет лишь паршивее. Они и раньше все чаще просто бесились, и устраивали игры, а теперь это стало невозможным.       А потом Диего самому становится не в радость приходить, потому что Клаус начинает просить его раздобыть ему дозу. А кого еще? Бену по пути может стать плохо. Эллисон девочка, и ей не стоит ходить в такие опасные места (хотя уж ей-то побезопаснее всех будет, по крайней мере, пока ее рот не заткнут). Лютера вообще рассматривать не стоит. У них Клаусом и так отношения не очень, и первый вряд ли решит сделать исключение из правил.       — Я не б-б-буду этого делать, — Клаус не видит этого, но слышит по тону в чужом голосе, что Диего нахмурился. Более того, он видит, как его душа чуть дёргается и недовольно вибрирует.       Кстати, она была очень забавной. Силуэт был словно бы сделан из толстого, непробиваемого стекла, в то время как за ним находился нежный дым, меняющий свой цвет в зависимости от настроения второго. Когда Диего грустил, он был темно-синего цвета, когда уставал — серого, если чуть простужался — желтовато-зеленого. Когда мама гладила его по голове, дым становился оранжевым, а когда Клаус забирался к нему под одеяло и прижимался к чужой спине — бледно розовым. Конкретно сейчас же он был бордовым и беспокойно кружился, словно ураган.       — Почему? — в хныкающей манере спрашивает четвертый. Сейчас они сидят в комнате Диего — это хоть какое-то разнообразие для Клауса.       — Потому что! — душа в очередной раз дергается, а после ее вихрь принимается крутиться в противоположную сторону — Мне никогда не нравилось все это, и я не собираюсь собственными руками тебя убивать.       — Кто сказал, что это меня убивает? — злобно фыркнул Клаус, а после специально отвернулся от Диего, пусть такой жест теперь и имеет значение лишь для второго.       — Наркотики всех убивают, и ты не иск-к-ключение.       — А что мне еще делать? Я целыми днями торчу в комнате, пока вы там веселитесь!       — Если бы не наркотики, тебе бы не прошлось так жить! — Диего осознает, что именно он сказал, слишком поздно. С ним это всегда случается, у него слишком горячая кровь и, что бы он не говорил, его язык такая же заноза в заднице, как и язык четвертого.       Клаус же в этот момент гневно поворачивается на брата, сжимая руки в кулаки.       — Ты думаешь, мне это нравится?! Ты думаешь, я хотел сидеть там чертову неделю?! Я знаю, что облажался, уж поверь мне, я-то знаю, вот только тогда это было единственным выходом, который тоже не сработал, потому что я все еще их вижу! Они повсюду, постоянно и даже сейчас! Этот идиот действует мне на нервы! — выкрикивает Клаус резко указывая пальцем в угол комнаты, на очередного призрака с кучей улыбок по всему его телу, похожему на дешевый манекен.       — Прости я не это… — но четвертый не дает второму продолжить свои слова, потому что его прорвало и этот гнев давно стоило куда-то выместить.       — Ты думаешь, мне все это нравится? Думаешь, мне нравится читать тебя? И не надо багроветь еще сильнее, скоро в твоем стекле начнется град! Ты думаешь, мне нравится смотреть как эти шупальца Бена все ближе и ближе к нему подбираются, когда это вижу лишь я? И все эти призраки, каждый гребаный день, когда я даже не могу от них уйти и когда они стали только хуже, вот только теперь я даже вкинуться не могу! А еще я чувствую, что выгляжу отвратительно!       — Но ты нормально выглядишь… — это единственное, что может ответить Диего в такой ситуации, и его вины в этом нет.       — Я не могу найти свою расческу уже второй день подряд, потому что ее нет рядом с моей кроватью, я уверен, что на мне разные носки, потому что одинаковые я тоже найти не в состоянии, и я даже не знаю что на мне надето, потому что на ощупь это не наша форма, а все что сказала мама — это то, что я всегда буду для нее красивым!       В этот раз Диего виновато замолкает, что для него не свойственно, в то время как дым его приобретает глубокий оттенок голубого. Замечательно, Клаус его расстроил, хоть сам знал, что второй не желает для него зла. Но знаете? Диего не может рассуждать о том, что лучше, а что хуже для четвертого, потому что он не знает каково ему.       Тут второй резко встает со своего места, а после хватает Клауса за руку, поднимая следом. Диего даже на секундочку забывается и начинает свое движение слишком стремительно, из-за чего Клаус путается в ногах и чуть было не валится на пол. Второй замедляется и позволяет брату положить ладонь на стену, чтобы идти вдоль нее было проще. И? Конечно же они приходят в комнату Эллисон.       — Вас не учили стучать? — возмущенно фыркает она. Элисон вроде как изо всех сил отстаивала свои личные границы, и это было вполне логично, если учесть их возраст и факт того, что братья часто врывались к ней в комнату без предупреждения.       — Скажи ей тоже, что и мне, — настойчиво просит Диего, и тогда Клаус, весь гнев которого сошел на нет, неловко морщится.       — Достанете мне травку? — предполагает, он и тогда дымка Диего вновь становится слегка бардовой.       — Не это. Последнее.       — Я чувствую, что выгляжу отвратительно? — после недолгой заминки, принимает вторую попытку четвертый и теперь попадает в точку.       — Да ладно тебе, ты… Выглядишь вполне мило, — неловко выдыхает Эллисон, потому что Диего видимо угрожающе на нее смотрит.       К слову, душа ее похожа на звуковые волны, успокаивающе вибрирующие круглые сутки. Вот только стоит третьей соврать, как эти волны усиливаются и сбиваются с ритма, что сейчас и произошло.       — Твои волны говорят об обратном, — колко подмечает Клаус, просто чтобы защититься.       — Мои что? — голос Элисон звучит недоверчиво, так что в этот раз четвертый действительно испытывает раздражение.       — Я вижу твою душу, и она вибрирует, когда ты врешь.       Элисон притихает, и Клаус не может знать наверняка, но он догадывается, что между его сестрой и братом происходят знатные гляделки.       — Ну… Это ведь легко исправить, — наконец подает голос третья.       Клаус действительно сейчас беспомощный в этом плане, так что сестра его вычесывает и заплетает, переодевает в то, что раньше никогда не разрешала надевать и даже красит. Он, правда, расстраивается, что не может накрасить глаза, ведь ему это всегда приносило больше всего удовольствия, и? Эллисон, конечно, могла бы накрасить ему веки и ресницы, но какой в этом смысл, если на них все равно бинты, да и заглядывать под них не хотелось даже Диего.       Пока они всем этим занимались в комнате Эллисон поселились смешки и шутки. Впервые за все это время Клаус чувствовал себя хорошо, потому что был занят хоть чем-то и не ощущал такой уж яркой жалости в свою сторону. В итоге к ним даже подтянулись Бен и Ваня.       Кстати, душа Вани была похожа на сотни струн, которые дергались и даже вибрировали, издавая какие-то звуки, всякий раз, когда она притихала и задумывалась о чем-то, а это происходило очень часто. А еще, если она думала о чем-то плохом или неприятном, звуки ее струнок превращались в настоящую какафонию, что сейчас и произошло.       — О чем бы ты ни думала, лучше бы тебе остановиться — мягко хихикая выдыхает четвертый.       — А ты разве можешь читать мысли? — спрашивает она этим своим нежным голосом, и тогда Клаус чуть дергается в руках Эллисон из-за чего помада, которой его так старательно красили, размазывается, и третьей приходится начать это дело заново.       — Говорю же, что вижу души, неужели вы совсем не сплетничаете и мне придется это каждому индивидуально рассказывать… Так, о чем ты там таком думаешь? А то я скоро оглохну от этой твоей музыки.       — Ну… Я просто думала про эти твои бинты.       — А что с ними не так?       — Они выглядят жутко, а еще ты их слишком редко меняешь, и они намокают, и это не выглядит удобно. Поэтому я подумала, может попросить маму сшить тебе повязку? Можно сделать ее красивой…       — А что, это идея, — довольно усмехнулась Эллисон, попутно прихватывая что-то, по звуку напоминающее бумагу и карандаш, — Какую бы ты хотел?       — Не знаю. Наверное, я бы хотел, чтобы ее не приходилось завязывать? Я со шнурками-то через раз справляюсь.       — Окей, а какого цвета? — нетерпеливо интересуется третья, быстро чиркая карандашом по поверхности бумаги.       — Не то, чтобы мне это так важно…       — И все же?       — Красный. Да, этот подойдет.       — Мама очень красиво вышивает, может она сделает какую-нибудь картинку? — вставляет свое слово Диего, и тогда Бен неожиданно даже для самого себя тоже решает поучаствовать:       — Может глаза? Я видел, как она вышивала бисером — это будет очень красиво.       — Круто, а их какого цвета? Может, зеленые? — судя по всему Эллисон делает схему, по которой вся эта красота после изготовится.       — Эм… Я думаю, что мне нравился мой цвет.       И тогда все согласно кивают, потому что цвет глаз Клауса действительно был неплохим, и, если он хочет такой же, значит будет такой же.       — А ты говорил отцу о том, что видишь души? — спрашивает спустя какое-то время Элисон.       — Я не видел его с того дня, как он запер меня, а если бы и увидел, все равно не сказал. Что с этого толку?       — Ты всегда знаешь о настроении Диего, видишь, когда я вру, а еще чувствуешь мысли Вани. Это в сотню раз круче того, что ты мог раньше.       — Тут все индивидуально. Я же не могу сказать о том, врет ли Диего. Просто, я вижу саму суть и самое важное, что нужно знать, так я думаю. К тому же, призраки все еще со мной, только теперь они еще более стремные, да и в чем это можно применить? Меня прихлопнут на первой же миссии.       — Быть может, тебе и не надо ходить на миссии? — спрашивает Бен, — Как по мне, ты можешь пригодиться и в чем-то более мирном.       — Ага, ты только сначала купи мне собаку-поводыря и уничтожь все лестницы, а не то я не далеко уйду.       Однако, стоит признать, что Эллисон и Бен действительно были правы. Клаус и сам это в некотором смысле понимал, хоть и не мог даже близко представить, чем его новые способности могут быть полезны. Да и к тому же. Он немного привык ко всему этому. Даже призраки стали пугать его чуточку меньше, пусть четвертый все равно продолжал их бояться.       Подумать только, он хотел избавить себя от мучений и прочего, а в итоге обрек на новые. Раньше во время кошмаров он мог проснуться, теперь же просыпайся не просыпайся — одна фигня, все одинаковое, но и находиться в вечном страхе он тоже не мог, понимаете?       Взять, к примеру, арахнофоба и запихать его в комнату, полную пауков. Перестанет ли он их бояться? Нихрена. Он будет визжать как ребенок и молится господу, потому что будет знать, что вне комнаты его ждет безопасность, теплая постель и отрава для насекомых. Но что, если весь мир до краев наполнить пауками? Теперь спасаться негде и поначалу будет так страшно, как никогда. Потом же ты примешь это как факт. Возможно, сопьешься и, вполне возможно, станешь не слишком приятным членом паучьего общества, но ты приспособишься. С призраками выходит то же самое.       Но ведь привыкать теперь нужно не только к призракам, но и к новой жизни. Что там нужно? Получить пособие по инвалидности? Купить трость? Действительно завести собаку-поводыря или как? Клаус не знал с чего начать, и ему было так ужасающе страшно от этого, что он просто не делал ничего. Быть может, если бы хоть кто-то настроил его на это, если бы помог, он и справился бы, но? Все жалели его и с пониманием ставили на нем пусть и небольшой, но все же крест.       А потом семью Харгривзов посетило очередное несчастье. Это случилось через две недели. Клаус тогда чуть обжился со своими новыми «возможностями» и выучил количество шагов от своей комнаты до комнат Элисон, Диего, Бена и даже Лютера, а еще запомнил, где находится туалет. Собственно, там он и столкнулся с шестым.       Бену явно было нехорошо, потому что, судя по звукам, его тошнило прямо в унитаз, и Клаус чувствовал себя как никогда паршиво, потому что ничем не мог ему помочь.       — Все нормально? — этот вопрос был самым тупым из всех возможных, но что еще оставалось четвертому? Он должен был сказать хоть что-то.       — Да… Да, все нормально, — после долгой паузы отозвался шестой, вставая с пола, чуть пошатываясь во время этого процесса.       Теперь, когда фигура брата стоит относительно ровно, Клаус может убедиться в том, что его обманывают. Щупальца наконец добрались до цветка и твердой хваткой обхватили его нежный стебелек. Еще немного, если они сделают всего один оборот, цветок погибнет, а вместе с ним и… Четвертый лихорадочно вздыхает, а после пытается отвести взгляд, пусть это и не работает.       — Что ты видишь? — голос Бена звучит хрипло, и ему явно тяжело дается этот диалог, но он старается не подавать вида и как же это глупо.       — Ничего.       — Скажи мне, как это выглядит, я хочу знать.       Клаус тяжело сглатывает, чувствуя, как его повязки вновь намокают. Честно он и сам не знает от чего. Ему вообще есть чем плакать или это гной, смешанный с кровью? Никто ему не рассказывал о том, что это, а сам он никогда не интересовался.       — Они… Они поднялись очень высоко, — шепчет четвертый, боясь того, что если он произнесет увиденное вслух — это станет реальностью, — Обвили его, очень крепко…       Бен тяжело вздыхает, а после, судя по всему, решает выйти из туалета, чтобы уступить место Клаусу, однако тот и забыл о том, зачем шел сюда.       — Я позову Пого, он должен что-то сделать, — четвертый звучит как отчаяние, когда произносит это, перехватывая чужое запястье, однако Бен на удивление спокоен, словно бы уже давно смирился с тем, что происходит.       — Не стоит, ты упадешь с лестницы.       — Тогда я разбужу Диего, и он приведет сюда Пого, — хватка четвертого становится сильнее. Он не может просто так все это оставить!       — Клаус, — выдыхает Бен, а после кладет свою свободную ладонь на щеку брата, — Пого ничего не сделает, они с отцом пытались, и у них ничего не вышло. Все нормально, я правда в порядке.       — Но ты не можешь просто уйти, они так схватили тебя и вот-вот… — Клаус резко замолкает, а после понимает, что все же плачет, наверное, слезные каналы уцелели или как там это вообще работает, — Я позову всех, мы не оставим тебя сейчас, я не оставлю тебя.       — Не нужно — более строго бросает Бен — Правда не нужно, я не хочу, чтобы все это было так. Они бы тоже этого не хотели. Это… Будет неправильно, и я уже все решил.       — Но…       — Клаус, я хочу, чтобы ты лег спать. Просто, скажи утром маме о том, что произошло. Взрослые со всем разберутся. Сделай это для меня, ладно?       И когда только Бен успел стать таким взрослым? Очень глупым взрослым. Сам Клаус думает, что, если бы знал о том, что умрет этой ночью, ему было бы плевать с кем ее провести, лишь бы не встретить смерть в одиночку. Лишь бы хоть кто-то был рядом. Однако каждый вправе сделать свой выбор, и раз уж шестой уже лишился многого, быть может, он имеет право распорядиться хотя бы этим?       — Я так тебя люблю… — шмыгая носом выдыхает четвёртый, и тогда шестой притягивает его в не слишком крепкие, но такие искренние объятия, на что Клаус тут же отвечает, зарываясь носом в чужую шею и вдыхая этот родной запах тела.       Невольно он думает о том, что чувствует это все в последний раз, что больше никогда не сможет поговорить с братом, никогда не услышит его и больше никогда не будет смешить его глупыми шутками. Отныне и во веки веков их пути расходяться и отчего-то терять именно Бена невыносимо тяжело.       Сразу вспоминаются все те моменты, когда четвертый забывал об их играх, когда случайно обижал или не слушался, когда заставлял переживать, когда был груб, когда был плохим братом, а он был им очень часто. И, Господи, если бы можно было повернуть время вспять, Клаус бы все исправил, он бы не допустил этого, он бы сделал все что угодно, но уже слишком поздно.       — Я не смогу без тебя… — шепчет он, крепче хватаясь за Бена, словно бы тот исчезнет прямо сейчас.       — Это не так, — ласково шепчет в ответ шестой, — Ты все сможешь. Я верю в тебя.       — Разве не я должен успокаивать тебя? Все опять наоборот…       — Говорю же, со мной все в порядке. Я много думал и просто принял это. Такая моя судьба, наверное, я уже сделал все, что от меня требовалось, — пальцы шестого ласково поглаживают четвертого по волосам, и он говорит правду. Ему пришлось через многое пройти. Сейчас смерть — это очищение. От вечной боли и страха. Больше ему не придется мириться с этим.       — Ты такой идиот…       — Я знаю.       — Я люблю тебя…       — Я тоже тебя люблю, Клаус.       Они расходятся. В эту ночь четвертый не спит и все не может перестать плакать. Быть может, он совершил ошибку, послушавшись брата? Может, его все-таки можно было спасти, и теперь вина в его смерти будет всецело лежать на нем? А если нет? Если это было его последним желанием? Не мог же Клаус его не выполнить?       Уже следующим вечером проходят похороны, и как отвратителен тот факт, что памятник Бену был готов заранее, до его смерти…       Весь дом погружается в уныние, и даже извечно радостная Грейс не в силах это исправить. Да, это не первая их потеря, но в случае с Пятым у них всегда была надежда на то, что однажды он вернется. Кто знает, может он вообще сейчас находится где-то в Японии и веселится там от души? Никто не запрещал ему отправиться в путешествие, чтобы забыть о доме Харгривзов навсегда. Бен же ушел безвозвратно, и здесь обмануть себя невозможно.       На официальную часть похорон Клаус не приходит из принципа, просто не желает пересекаться с отцом. Зато после, когда сер Реджинальд запирается в своей спальне, четвертый, не без помощи Диего, спускается на первый этаж, а оттуда выходит прямиком в сад. Словно бы назло, сегодня прекрасная погода, и даже небо не желает оплакивать Бена.       — Как она выглядит? — спрашивает Клаус, дотронувшись до холодной поверхности статуи.       Диего явно не знает куда себя девать. Он не любил проявлять эмоции, да и вообще был излишне помешан на своей мужественности. Его душа — темно-синяя, и в ней идет дождь. Он долго молчит и специально делает свой голос жестким и почти грубым. Наверное, он до сих пор не проронил ни одной слезинки.       — Она… — второй старательно кашляет, стараясь избавится от кома в горле, — Большая.       — И это все? Просто большая? — Клаусу было чуточку легче, чем остальным, все же, у него была целая ночь на то, чтобы высвободить все свои эмоции, а от того он выглядит спокойнее прочих, — Какого она цвета? Красивая? В какой он позе? Как она вообще? Диего тяжело вздыхает.       — Ну… Она в полный рост. Бен стоит на пьедестале. Просто стоит, вот и все. Цвет темный. Темно-серый. Выглядит… Красиво, да.       — Я уверен, что выглядит ужасно, — тут же фыркает четвёртый, и тогда второй слегка усмехается.       — Да, ты прав. Она выглядит ужасно.       Какое-то время они стоят молча, не зная куда себя девать. Диего явно не по себе, и он предпочёл бы остаться в одиночестве, в то время как Клаус все равно не видит ничерта, так что смысла в этом мероприятии нет никакого.       — Ты же знаешь, что наши номера ничего не значат? — наконец выдыхает четвертый.       Теперь он часто даже не поворачивался в сторону того, с кем разговаривал, и если раньше это казалось второму забавным, то теперь это выглядело жутко. Поймите правильно. Один брат Диего пропал, второй недавно остался без глаз, а третьего они сегодня похоронили. Здесь у каждого разовьется паранойя.       — О чем ты?       — О том, что вы с Лютером постоянно грызетесь, словно бы быть первым хоть что-то значит.       — Конечно значит! — недовольно фыркает Диего, а после специально тянется к Клаусу, чтобы развернуть его на себя, пусть этот жест и успокоит только его самого, — Быть первым, значит быть лидером.       — А что, Лютер такой плохой лидер?       — Я этого не говорил, — отнекивается второй.       — Но ты так думаешь.       — Да. А ты нет?       — Я вообще ни о чем не думаю.       Считал ли Клаус Лютера плохим лидером? Он не знал. С одной стороны, Лютер часто перегибал палку, и у него были проблемы с агрессией. К тому же, он не слишком хорошо относился к Ване и Клаусу. В последнее время у него испортились отношения даже с Беном, словно бы всякий, кто не мог проявлять себя на сто процентов, был по определению не достоин его внимания. Однако? Четвертый мог его понять. Все же отец возлагал на Лютера слишком много ответственности, и в случае чего ему доставалось больше всех.       — Отец никогда не сделает тебя первым, — говорить правду не было коньком Клауса, но сегодня можно было сделать исключение, — Так что ничего не случится, если ты немного расслабишься.       — Если бы я меньше расслаблялся, все могло бы быть иначе, — тут же отрезает чужие слова Диего.       — И что бы изменилось?       — Я мог бы поговорить с Пятым, чтобы он не делал этих своих штук, мог бы наплевать на слова отца и прийти к тебе, мог бы…       — Ты бы никак не помог Бену, — перебивает брата Клаус, пусть ему самому и хочется, чтобы ему сказали то же самое, — Пятый был настроен серьёзно, это был его выбор, и твои слова лишь укрепили бы его желание опробовать себя в деле. Я бы все равно рано или поздно сделал бы что-то глупое, потому что человека невозможно спасти от самого себя. Вот и все. Диего, твоей вины в этом нет.       — Да, но… — второй напрягается до предела, — Забудь, ты не понимаешь.       — Брось, Диего, передо мной можешь не понтоваться. Я вижу твой дождь.       Второй дергается после слов четвертого, потому что он не любит, когда кто-то пытается нарушить его личное пространство, но? Что правда, то правда. От Клауса теперь действительно невозможно что-то скрыть, так что все попытки Диего сохранить свое лицо выглядят слишком жалко и неправдоподобно.       В этот раз Клаус берет все в свои руки, обещая себе, что отныне будет делать это намного чаще. Так что он первый тянется, чтобы обнять брата и позволить ему выпустить немного своих эмоций. Второй сначала дергается и даже фыркает, однако очень скоро он расслабляется и становится таким крохотным и честным. Честным по отношению к себе. Какое-то время они просто продолжают вот так стоять. Клаус гладит чужую спину и волосы также, как это недавно делал для него Бен. Диего же, наконец, позволяет себе проявить слабость. В его случае это не град слез, не проклятья и не ругательства. Нет, это не более чем несколько минут передышки, когда его лицо искажается в несчастной гримасе и когда несколько слезинок скатываются с его щек. Может показаться, что все это пустяк, но Диего точно иного мнения и для него ужасно важно, что сейчас Клаус позволил ему такую шалость, как эмоция.       — Так?.. Пойдем обратно? — отстранившись от четвертого, спросил второй, поспешно утирая глаза.       Клаус лишь согласно кивает, однако, на удивление Диего, останавливается перед лестницей на второй этаж. В этот момент, его всегда поддерживали под локоть и не давали слететь вниз, но сегодня у четвертого была другая цель.       — Все нормально? — неуверенно уточняет второй.       — Да, все хорошо. Просто иди впереди, я сам справлюсь.       — Ты уверен? Может я лучше…       — Я вижу твою душу, так что просто буду идти след в след.       Первые ступеньки дались тяжело. Не то, чтобы это было сложно — поднимать ноги, просто Клаус боялся упасть и все еще чувствовал себя неуверенно всякий раз, когда оказывался вдалеке от своей комнаты. Даже так, с каждым новым шагом он действовал все увереннее, наконец понимая, что он не нуждается в вечном надзоре. Ему не нужно постоянно ждать, когда братья или сестры вспомнят о нем и помогут спуститься, не нужно ждать их, если он внезапно проголодается или захочет поговорить. Клаус вырос в этом доме, и сейчас он понимает, что на подкорках сознания всегда знал сколько ступенек на этой лестнице и через сколько шагов от холодильника у них стоит столешница. Он знает на какой полке в его шкафу лежат штаны и вполне способен просто попросить расческу у Эллисон, если она завалится куда-то далеко.       Нам часто говорят о том, что границы существуют лишь у нас в голове, но понять это четвертый смог только сейчас. И знаете? Если Бен смог распорядиться тем, как он встретит смерть, то чем четвертый хуже? Неужели он не может решить, как ему жить дальше? Бен бы хотел этого и он бы гордился им.       Так для Клауса начинаются его новые персональные тренировки, вот только теперь он придумывает их себе сам.       Сначала он просто начинает заботиться о себе так же, как делал это раньше, после начинает передвигаться по дому во всех направлениях, так, чтобы всякий маршрут был им выучен идеально. Очень скоро он переходит к более сложным заданиям: нарезает себе салат и готовит яичницу, конечно, не обходится без парочки порезов и ожогов, но зато всякий кусочек этой пищи вкусом напоминает победу.       Спустя еще какое-то время Клаус выходит в сад и обследует все там. Каждый кустик, дерево и конечно же, памятник Бена. Теперь ему становится мало того, чего он уже достиг. Не сможет же четвертый всю свою жизнь продолжать торчать у них дома? Он бы хотел гулять, хотел бы бывать в магазинах и однажды вовсе начать жить самостоятельно, но не может же он исследовать таким образом весь этот город!       На этом моменте Клаус застревает на какое-то время. Почти каждый день он выходит на улицу и опирается на забор академии, вглядываясь в души прохожих. Он не может просто ходить за ними, потому что не знает кто куда идет. Ваня часто предлагает ему выйти, говорит, что он может ориентироваться на нее, но четвертый всегда отказывается. Что толку, если это решит его проблему лишь на время? Сейчас это сработает, да, но что будет завтра? А послезавтра? А через год, когда Ване это надоест?       Подумать только, впервые Клаус задумывается о чем-то столь серьезном, как будущее. Конечно, не слишком хочется думать о том, что ради таких перемен ему пришлось лишиться брата и зрения, но это действительно имеет большой вес.       Разгадка на задачу под названием «внешний мир» появляется достаточно внезапно. Во-первых, Клаус понимает, что, если постарается, может видеть следы от душ. К примеру, перед ним стоит развилка дорог. По одной идет человек, а по второй нет. Как четвертому понять, что вторая есть? В таком случае он может уловить слабый след души, что недавно шла по второй дорожке, более того, он может найти ее, словно бы садясь ей на хвост.       Но это лишь часть от проблемы, ведь теперь он может передвигаться по городу, но все еще не знает мимо чего идет, куда и дошел ли он туда, куда было необходимо. Решение этой проблемы стало еще более неожиданным, ведь в этот раз Клаус обратился к призракам.       Боялся ли он их теперь? Сказать сложно. С одной стороны — да. Вряд ли он вообще сможет когда-то избавиться от этого страха, но с другой стороны? Он жил бок о бок с ними уже достаточно долго, чтобы просто смириться. Чтобы привыкнуть не отвлекаться на их голоса во время диалогов, и чтобы не кричать от ужаса, когда они резко появляются возле его кровати. Это сложно признать, но отсутствие травки действительно принесло свои плоды.       Он стал с ними общаться. Сначала было трудно и страшно, потому что многие мертвые были помешены на своей смерти и только и делали, что просили о помощи и пересказывали свои убийства, однако вскоре нашлись и более вменяемые. Эти призраки были не против обсудить погоду или эстраду, некоторые даже рассказывали что-то о том времени, в котором они жили, и с ними действительно было приятно вести диалог.       И вот, они стали его новыми глазами. Говорили, что и где находится, предупреждали о лихих водителях и камнях на дороге. Конечно, зачастую Клаус со стороны выглядел как сумасшедший, но какая ему разница? Он слепой и может жить самостоятельно, только это и важно.       И знаете, это ведь действительно большое достижение. Клаус впервые за всю свою жизнь в полной мере познает все таинства своих сил, впервые чувствует себя таким свободным и достойным, но даже этого становится мало.       Им всем исполняется семнадцать, когда он остро осознает свою потребность в том, чтобы уйти. Клаус не видит себя в роли супергероя и не хочет быть причастным ни к концу света ни к чему бы там ни было. Он хочет чего-то достичь вне этих стен, хочет найти себе применение, и для этого он просто обязан уйти.       На удивление быстро он принимает эту мысль и не чувствует себя виноватым или глупым, когда сообщает об этом братьям и сестрам. Что важно, никто и не отговаривает его.       Конечно же, Лютер считает его поступок недостойным, но сам признает, что для четвертого так будет лучше, и если он решил уходить, то вполне имеет на это право. Элисон признается, что и сама давно задумывается о побеге, но пока боится его совершить, так что Клаус клянется, что в случае чего поможет ей. Конечно, если у него будет дом, то он всегда найдет для нее постель, пусть даже ему самому придется спать на полу.       Ваня тоже не имеет ничего против. Она признается, что никогда не думала об уходе, но видит это, как смелый поступок, которым действительно восторгается. Кто знает, может, и она однажды решится на что-то подобное?       Лишь Диего относится к решению Клауса с неким недоверием. Они и без того всегда были достаточно близки, за этот же год они и вовсе словно бы приросли друг к другу. Наверное, им больше не с кем было быть честными, нежели друг с другом, ведь рядом с четвертым второй мог быть самим собой, в то время как Клаус мог позволять себе все те нежности и глупости, на которые его всегда тянуло больше прочих.       Вот так легко это и происходит. Вечером Клаус обнялся со всеми на прощанье и пообещал всегда выходить на связь. В полночь же он стоит возле калитки, за его плечами рюкзак со всем необходимым на первое время, и он уже даже нашел неплохое местечко для временной работы. Быть может, снимет квартиру или поживет в дешевом мотеле. Второе, конечно, более вероятно.       А еще рядом с ним Диего, который отказался спать в эту ночь и все это время сидел рядом с четвёртым. Помогал ему собирать вещи, уточнял, все ли брат взял, и все спрашивал и спрашивал, не передумал ли Клаус и? Может, он все же останется?       — Так будет лучше, и я все уже решил, — мягко улыбнувшись, выдыхает четвертый.       — Я знаю, но если что-то пойдет не так или если тебе понадобиться помощь, то ты всегда можешь вернуться. Неважно, что на это скажет отец, — душа Диего беспокойно крутиться и забавно сочетает в себе оттенки голубого и розового, Клаус даже находит это милым.       — Спасибо. Я обязательно позвоню тебе, когда доберусь до места.       — Да, хорошо.       Они на несколько минут проваливаются в тишину. Теперь Клаус отчетливо чувствует, как кто-то сверлит их затылки своим взглядом, но решает об этом промолчать, пусть даже они оба не знают, чем разбавить это по-доброму грустное прощанье. Каждый из них хочет сказать что-то важное, каждый надеется на то, что секунды замедлят свой ход, и тогда они смогут немного отсрочить этот неприятный, но такой долгожданный момент взросления.       — Черт, я совсем забыл, — резко дернувшись, выдыхает Диего, а после, судя по звукам, принимается что-то доставать из кармана, — Помнишь? Мы делали эскиз для твоей повязки, но потом Бен погиб и все так завертелось, что мы так ее и не сделали? Вот, я попросил маму ее закончить.       Душа второго меняет сторону своих оборотов и окрашивается в ярко-малиновый цвет, когда он вкладывает в руки четвертого заветный подарок.       Кончики пальцев Клауса проходятся по повязке, и он смущенно улыбается. Он уже с полгода научился новому пониманию красоты, которое определял на ощупь и его подарок — мягкий, теплый и бархатистый действительно был очень красивым.       — Мама вышила мне глаза? — начинает он, слегка сдерживая смех.       — Да, как ты и хотел.       — А почему левый такой кривой? — ехидно интересуется Клаус, и тогда душа Диего неловко замирает, — Ты приложил руку?       — Я? Что? Конечно нет, — что в переводе с языка второго означает, что это был он, и он очень рад, если брат оценил его старания, — Повернись лучше, я помогу тебе снять бинты.       Клаус давно научился делать это самостоятельно, и они оба это знали, но почему бы не сделать этот момент красивым? Почему бы не побыть милыми по отношению друг к другу.       — Тебе очень идёт, — смущенно выдыхает Диего, и тогда Клаус не сдерживается и все-таки обнимает второго. Крепко-крепко, потому что никто из них не знает, что ждет их завтра, потому что, если они чему-то и научились за этот год, так это быть честными по отношению к себе и близким.       — Я буду скучать… — шепчет второй, чуть задирая голову, потому что четвертый уже обогнал его в росте.       — Я буду звонить.       Клаус уходит.       Наверное, пришло время?       Наверное, он сделал все, что мог в этих стенах.       Он гордится своим решением, но ему грустно, и он роняет несколько слезинок, и это нормально.       Быть может, если через лет пятнадцать их отец внезапно умрет, и они все вновь встретятся на его похоронах, он сможет прийти туда достойным человеком, которому не будет стыдно показаться перед братьями и сестрами.       А потом он встречает его. Спустя столько времени.       — Я знал, что ты справишься — выдыхает призрак Бена, и Клаус понимает, что все сделал правильно.