Морфий

Уже привычный, знакомый с прошествием лет запах сигарет, играющий в импровизированные салки с пустотой, что чарует внутри. Хёнджин, зажав сигарету между тонкими и бледными пальцами, делает затяжку, а затем, запрокинув голову и смотря в голубоватое небо с перистыми облаками, выдыхает полупрозрачный едкий дым сквозь зубы. Действие, ставшее почти ритуалом, но совершенно невообразимое в сложившейся ситуации — Хван сидит около метро в чёртовом Пусане, с серым рюкзаком за спиной и со взятым в аренду бесцветным чемоданом под ногами, в который накануне водрузил собственные скромные пожитки. На часах около восьми утра, когда бизнесмены в казённых костюмах и с официальными портфелями в руках только начинают тянутся к поезду, чтобы добраться до своих правильных офисов. Ещё слишком рано для огромного столпотворения, и слишком поздно для начала мелодичной трели птиц. Подобная непредвиденная вылазка даже ему казалась бессмысленным импульсом, но дальше тянуть, кажется, сил не оставалось. — Поменяй обстановку, — бурчит в трубке Чан своим медовым и вовсе не режущим слух тембром голоса на усталое заявление Хёнджина о том, что «голова вот-вот развалится на части». — Почему бы ты не поедешь отдохнуть куда-нибудь? Снимешь квартиру на каникулы, вдоволь порезвишься на природе или ещё где-нибудь. На то, как ты себя изводишь, смотреть больно. — Съездить куда? — глупо спрашивает Хван, а на том конце провода слышит неясную возню, сильно смахивающую симптомами на разворачивающуюся бойню. — Хоть в Пусан, хоть в Кёнгидо, можешь вообще в кругосветное! — на этот раз, высказывается уже Феликс, всё ещё борясь за право на телефонный разговор с Крисом, кто, наверняка, нелепо подёргивал Ли за плечо. — Слушай, Джинни, я серьёзно. Не заморачивайся и езжай на все четыре стороны, иначе сведёшь с ума не только одного себя, — звонок прерывается после наскоро кинутого Феликсом жизнерадостно-насмешливого «люблю», а Хёнджин вздыхает, со всей основательностью прислушиваясь к друзьям. По весёлой непринуждённости, висевшей во время разговора, и отчётливому гомону чужих голосов, он смог догадаться, что приятели застряли на очередной групповой встрече в одном из баров с отвратительной вывеской и таким же по уровню соджу. Всё же, эти двое словоохотливых австралийцев сходятся в интересах, что не мешает им проводить время в подобной бессмыслице. Столько же общего между собой и ними, чтобы выбираться куда-нибудь вместе, он найти так и не смог. Теперь же, Хван, с любопытством оглядываясь вокруг, курит вторую сигарету из алой упаковки «Мальборо», зажженной от простецкой зажигалки. Почему же следовало ехать именно в Пусан, находящийся за триста километров вдали от родной столицы? На этот вопрос Хёнджин лишь в праве скомкано пожать плечами. Наверное, он просто желал оказаться как можно дальше от привычной ему атмосферы — от вечно затёкшей шеи входе отрывочного сна и неизменных подъемов посередине ночи, когда в поту открываешь глаза, смахивая прилипшие ко лбу длинные пряди волос. Кошмары и неприятные, опускающиеся коршуном на плечи ложные воспоминания преследовали даже там, где стараешься найти покой. Они показывают неясные образы, — пейзажи, лица, очертания, — что потом безвозвратно исчезают, оставляя после себя гадкое послевкусие. Дежавю. Ощущение, будто ты уже находился здесь, но как бы отчаянно не перерывал собственную память с ног на голову, отыскать нужные воспоминания так и не удастся. Своеобразная насмешка со стороны её величества Вселенной. Хёнджин рад, что сегодняшняя утро обошлось без судорожного глотания воздуха при балансе между двумя реальностями. Он обыденно проводит рукой по горлу, поправляя ворот тонкой серой водолазки в том месте, где лоснящейся тканью покрыт уродливый шрам. Небольшой отрезок, всего до десяти сантиметров, ненатурально ровный для родимого пятна. Мать часто интересовалась, прямо-таки настаивала на одном-конкретном ответе, помнит ли Хван хоть что-нибудь о своей прошлой жизни. Говорят, что наши шрамы — олицетворение самых больших достоинств и потерь прошлого. Но Хёнджин, как бы ни пытался, не мог ничего вспомнить. Только гудящая тишина и кольца мрака, сгущающегося вокруг. Мать помнила свою прошлую жизнь от начала и до, в раннем детстве проникся Чан, а в средней школе и Феликс. Никто из них не переживал тот же отчаянный ужас, что мешается с кислородом вокруг Хёнджина, с каждым днём только увеличивая концентрацию. Хван выбрался из Сеула, чтобы попросту забыться в неизвестности — неизведанный, окутанный тайной прибрежный город, в котором, кроме, разумеется, названия, он не знал ничего; здесь, где порывы ветра спутывают чёрные волосы, собранные в хвост на затылке, возможно найти так желанное им спокойствие; можно не заморачиваться, как много ты помнишь (или помнишь ли вообще?). Поэтому стоило приехать сюда в удушающе-душном метро, не имея при себе никаких праведных установок, чем же он всё-таки желает здесь заниматься.

***

Пусан отличается от Сеула хотя бы тем, насколько хмурые и горделивые жители столицы и жизнерадостные, внешне расслабленные прохожие улиц не сочетаются вместе. Наверное, в этом городе есть некая загадочная магическая сила, с которой чувства людей с холодно-недоступных оттенков окрашиваются в добрый и привлекательный цвет. Хёнджин следит за проносящимися с частотой переключения кадров на старой фотоплёнке пейзажами за окном такси, сидя на заднем сиденье неприметной серой машины, которую удалось поймать близ станции. Он опускает стекло кнопкой на двери всего на дюйм вниз, чтобы воздух мог окутать спертый салон, с наслаждением делая глубокий вдох. Из динамиков доносится какая-то зарубежная попса, заставляющая парня невольно скривиться, когда, похлопав себя по карманам брюк, он не обнаруживает спутавшихся паутиной наушников. Хёнджин, вспомнив о данном обещании, наскоро печатает сообщение в мессенджер Чану, мягко нажимая на символы клавиатуры, которая уже до того приелась пальцам, что, кажется, закрой Хван глаза, предложение бы было написано без единой ошибки. Забота старшего приятеля ощущалась даже на расстоянии, когда он ранее трепетно просил написать по приезде — вдруг обстоятельства повернутся невыгодным ключом и понадобится срочно что-нибудь привезти. В этом и есть весь Чан, размышляет Хёнджин, даже не ожидая, что чужой ответ придёт незамедлительно, — всё же, какой здравомыслящий человек, находясь в отпуске, встанет по собственной воле в восемь утра? — но на разбитом экране загорается табличка «печатает», перечёркивающая все ранее установленные принципы Хвана. «Хорошенько отдохни, — значится неизменной надписью там. — Как получше обустроишься в квартире, позвонишь». С временным местом жительства, словно с укромным пристанищем на любом тернистом пути, опять же помог Чан. Он с восхищением показывал Хёнджину объявление на каком-то по-детски оформленном сайте с кривым названием, рассказывая о прелестях местоположения квартиры — в двух шагах автовокзал и парк, а в недолгой прогулке по прямой асфальта его ожидают мерный гул волн и шелест желтоватого песка. Конечно, район не на шутку оживленный, горящий пламенной энергией с утра до ночи, выражающейся в переполненных кафе с низкокалорийными напитками и в фешенебельных ресторанах с размашистыми деревянными террасами. Квартира сама по себе не настолько роскошная, чтобы подобать общей симфонии: классических размеров спальня с кроватью, накрытой поверх лазурно-серым одеялом, аккуратная кухня, выраженная в сдержанных шкафчиках, выстроенных в ряд над столешницей, привлекательный зал и опрятные ванна с туалетом. Поверх исполинских размеров окон, рассыпанных по периметру квартиры, накинута полупрозрачная тюль, а сбоку выглядывают строгие гардины, скрывающие ночное сияние луны. Владельцем, как отметил позже Хёнджин, оказался молодой парень, обладающий шершавым, словно наждачка, голосом и усталым, неторопливым течением речи. Парень уезжал на лето, но оставлять квартиру пустовать не решался по неизвестной причине, решив опубликовать скованное на подробности объявление на сайте. С Хваном он вёл беседу основательно, стараясь не упускать важных моментов, но не добавляя при этом никаких личных подробностей, тщательно фильтруя речь. Но, правда, какая разница до того, кем является владелец квартиры? Главное, что вежлив и прямолинеен, а с остальным можно разобраться и позже. — Вы выйдете здесь или я подъеду ближе к дому? — резко объявляет таксист, прежде предупредительно откашлявшись в кулак, выводя на мгновение потерявшего концентрацию Хёнджина из мыслей. Парень мотает головой, оглядываясь по сторонам — машина скользяще остановилась около парка, глядя сквозь который виднеется блестяще-белый жилой комплекс с серым номером «153» на боку. Водитель поднимает незамысловатый взор вверх, в ожидании смотря сверкающими на солнце карими глазами в зеркало заднего вида. — Я выйду здесь, — наскоро бросает Хван, наблюдая, как таксист останавливает счётчик и называет пустую сумму за проезд. Мужчина вновь помогает достать чемодан из багажного отделения, с характерным хлопком опуская крышку, а затем, получив благородно заработанную плату, спешит уехать с пылающего солнечными лучами переулка. Хёнджин недолго, пока старенькая машина не скрылась за поворотом, исчезнув насовсем, следил за ней взглядом, кусая губу: кажется, в точности также, стремительно и неприметно, отдаляется и он от ранее знакомого мира, двигаясь в противоположном направлении. Поправив рюкзак за спиной, Хёнджин неторопливо ступает на пешеходную дорожку, окаймленную по обеим сторонам кустарниками и ровно выкрашенными в однородный тёмный цвет резными скамейками. За спиной шелестит колёсами чемодан, кое-где распевают баллады птицы, поселившиеся в гнёздах неподалёку, а со стороны распахнутых дверей кафе с зазывальческой табличкой «два по цене одного» несёт свежими кофейными зёрнами. Во время ходьбы, неприятно впиваясь в бедро, как никогда отчётливо ощущается железная зажигалка, убранная в передний карман джинс, но Хван намеренно старается не замечать её, будто избегая призрака, следующего за ним везде. В точности, как кошмары и мерзкие дежавю, напоминающие о себе слишком часто. Хёнджин не разбирал, что кроется в них, сокрытое завесой тайны настолько хорошо, что простое сопоставление фактов здесь уже не пройдёт. Кажется, это были незнакомые образы, чувства, запахи — всё то, что он мог ощутить, но не мог понять, где именно с ним всё получилось. Шрам на шее ныл тягучей болью после очередного сна, когда сердце с каждым ударом норовило выпрыгнуть из груди. Но к чему сейчас приведут эти глупые мысли о уже случившемся? Они лишь усугубят положение, докажут его беспомощность перед игрой судьбы, подкинув всё новые проблемы и задачи, на которые нет решений. Лучше отказаться от навязчивых размышлений, ведь теперь он в Пусане, где, наконец, позабудет о дискомфорте, где сможет забыться на время, бесцельно бродя по городу или созерцая морскую гладь. Но поможет ли это? «— Побег никогда не спасал ни одного преступника», — печально пожимает плечами Хван, ставя точку в этой безвыходной погоней за самим собой. На остатке кратковременного пути до жилого комплекса собственные мысли объявили Хёнджину байкот, но он ничуть не сопротивлялся — без привычного отдалённого жужжания в голове шагалось в разы лучше. Когда невообразимое здание выглянуло из просвета расступившихся в стороны деревьев, Хван еле подавил восхищённый выдох, рвущийся наружу: здание казалось ещё больше, ещё совершенней своим правильным экстерьером, чем он мог только представить. До этого, живя всё детство и юность в разваливающемся на части домишке в бедном районе, он не привык наблюдать нечто подобное никак иначе, как с экрана поддержанного телевизора во время трансляции дорамы. Даже сейчас, в студенчестве, судьба была не очень к Хёнджину благосклонна, оставляя ночевать в университетском общежитии с крикливыми соседями под одной крышей. Но сейчас он схватился всеми силами за возможность жить, хоть и в пределах двух месяцев, в заоблачном жилом комплексе на взморье Пусана. Подавляя робкое воодушевление в груди, Хван набирает номер квартиры на входной двери, слушая неблагозвучный сигнальный ряд. Спустя пару секунд трубку на том конце снимают, и уже знакомый голос велит подняться на двенадцатый этаж этой громады. В помещении пахло чистящими средствами, строгим парфюмом и отдаленным запахом новизны. Хёнджин, волоча за собой чемодан, нажимает на кнопку лифта, оглядываясь в коротком ожидании: сбоку выход на лестничную площадку, огражденную массивной железной дверью, а за углом уже виднеется россыпь квартир, пущенных по обеим сторонам. Из кондиционеров, расположенных под самым потолком, валит успокаивающий прохладный воздух, служащий чистейшим наслаждением после душной прогулки под согревающим солнцем. Лифт раскрывает перед Хёнджином зеркальные двери, и парень спешит зайти, прежде пропустив высокую девушку в голубом праздничном пиджаке и перекинутым через плечо клатчем, спешащей к выходу на тончайших, подобно спичкам, шпильках каблуков. Хван невольно дивится её осанкой, с восхищением нажимая кнопку нужного этажа. Подъём почти физически неощутим и также мимолётен, что высота и скорость кажутся чем-то простым и бесхитростным. С неподдельным восторгом, на едва ватных от волнения ногах Хёнджин выходит из лифта, рассматривая входные двери из тёмного дерева, около ручек которых установлено то, что заменяло любую надобность в таком навороченном предмете как ключи. Хван проходит чуть дальше в поисках нужной квартиры, пока не замечает небрежно распахнутую дверь и молодого парня с выцветшими фиолетовыми волосами, расслабленно стоящего около неё. Невысокий, в коричнево-белой клетчатой рубашке, расстёгнутой в районе ключиц, и в светлых джинсах, скрывающими носки кроссовок, он стоял, оперевшись локтём на собственные чемоданы, непрерывным взором вглядываясь в экран телефона. Услышав приближающиеся шаги, парень внезапно поднимает голову: — А, здравствуй, — эта реплика смахивает всю беспечность и расслабленность, царившую мгновение раньше в его движениях. Хёнджин неуверенно кланяется, подходя ближе, с интересом заглядывая в своё будущее временное жилище. — Спасибо, что откликнулся на объявление. Сейчас по-быстрому расскажу, что следует запомнить. Парень, повернувшись на пятках, следует в глубь квартиры, и только в этот миг Хван замечает большую переноску жизнерадостных оттенков, стоящую всё это время за спиной арендодателя. В ней, кажется, мирно посапывают коты, подвернув под себя свои длинные и мохнатые, даже визуально мягкие хвосты, уложив поверх них мордочки. Хёнджин, почувствовав на себе груз чужого укоризненного внимания, оборачивается, возвращаясь из райского кошачьего мирка в суровую реальность, что недовольно и осуждающе хмурит брови перед ним. — Я Ли Минхо, — наконец произносит арендодатель, дождавшись, пока Хван последует за ним в квартиру и перестанет тратить своё собственное время на созерцание чужих котов. — У тебя должен быть мой номер, только мы не знакомились лично. Хёнджин не решается спросить, почему именно, ведь где-то на задворках ошивается мысль, что ответа от необщительного кошатника в любом случае не последует. Он лишь протягивает руку, стараясь миловидно улыбнуться: — Хван Хёнджин, рад знакомству, — ладонь, ожидающая учтивого рукопожатия, остаётся висеть в воздухе, проигнорированная собеседником. Он, обрывая все мосты, вновь разворачивается и невербально просит Хвана следовать за ним. — В квартире хорошая звукоизоляция, но я не советую шуметь после десяти, — безразлично продолжает Ли, пока Хёнджин с неподдельным восторгом оглядывается вокруг. — Не закатывай вечеринки, не устраивай уборку с утра пораньше и не заводи животных. В случае, если нижние этажи окажутся затоплены, страховка снимется с твоего бюджета. Точно также, если испортишь что-то из мебели. Электричество и воду здесь отключать не должны, но щиток и счётчки находятся в прихожей с правой стороны и под раковиной в ванной комнате, — Минхо выдыхает, впадая в усталую задумчивость. — Можешь звонить мне, если что-то пойдет не так. С оплатой разберемся сейчас. Думаю, это всё. Смотря на всё, что окружало его, — от симпатичных, но минималистичных картин неизвестных художников, до с участием выбранных ворсистых ковров, в которые зарывались пальцы ног, — Хван невольно задумывался, зачем кому-то такому, как Минхо (кто выглядит заядлым любителем комфорта и первым ненавистником перемен) сдавать эти радующие глаз апартаменты. — Почему ты сдаёшь эту квартиру? — кажется, он сам удивлён своими выходками. Хёнджин осознает, что именно он спросил лишь потом, когда реплика безвозвратно слетает с языка. Повисает напряженное молчание, но Ли остаётся на удивление беспристрастным. — Давай рассчитаемся, — просто отвечает он, будто никакого легкомысленного вопроса никогда и не звучало.

***

Июль — классический сезон дождей, когда, выходя из дома, твоя рука сама тянется за зонтом уже выработанной привычкой. К вечеру, пока Хёнджин старался раскидать вещи по полкам, за окном полил ливень: капли с грохотом обрущались на подоконник, проявлялись кругами на созревающих неглубоких лужах (что послужат главной опасностью для его тонких тряпичных кроссовок). От утреннего безоблачного неба и следа не осталось, думал Хван, глядя через панорамное окно на размытый свинцовый город, схожий грузными манерными тучами на сигаретную дымку, параллельно набирая номер Чана на телефоне. Тот ответил почти сразу, едва прозвучали каких-то три гудка: — Как тебе квартира? — из динамиков громкой связи звучит обыденно-приятный и всегда дружелюбный голос, которому Хёнджин слабо улыбается, устало заваливаясь на кровать и разводя руки в стороны на манер звёзды. Он оглядывает обстановку вокруг, ловя себя на непонятном ощущении, что вьётся кольцами в груди. — Она чудесная, — после короткого раздумья, наконец выдаёт Хван. — Я бы никогда не подумал, что окажусь в таком хорошем месте. — Почему? Настолько выдающемуся художнику, как ты, бывать в подобных местах просто суждено! Предписано судьбой, знаешь? Вдруг, сейчас ты поймаешь музу и сотворишь очередной шедевр? — Я что, на рыбалку приехал? — возмущённо усмехается Хёнджин, переворачиваясь на живот. — Поймаешь? Она тебе рыба что-ли? Муза может только снизойти. Крис звонко смеётся, наверняка миловидно щуря глаза и ярко улыбаясь: — Я столько хорошего наговорил, а ты только о рыбе думаешь? — наконец выдыхает он, а на фоне слышатся уже привычные реплики Феликса, кто что-то недовольно толкует в повисшей тишине. — Эй! Прекрати ругаться на меня. Я думал, ты собираешься спать до обеда, негодник. Что? Что ты собрался сделать? Нет-нет, руки прочь, это мой телефон. Сам позвони Хёнджину, раз так хочешь поговорить с ним, а у нас сейчас конфиденциальная беседа. Слышишь? Нет! Отдай мне обратно! — слова теряются в шумной возне, когда Феликс уже привычно решает ненароком присвоить себе телефон лучшего друга. — Приветики, Джинни! — беззаботно раздаётся голос Ли, и Хван чуть шире печально улыбается, внезапно утопая в воспоминаниях об их старых совместных встречах. Было как никогда замечательно — все втроём, уставшие после учебного дня и запыхавшиеся из-за беготни за уже упущенным автобусом, они заваливались в полупустой бар, где сидели, кажется, почти до рассвета (или до того момента, когда официантка, неловко убирая спавшие пряди за ухо, смущённо говорила, что они мешают ей убираться). Крис всегда рассказывал истории об однокурсниках под аккомпанемент заливистого хохота Феликса, а Хёнджин, давясь каким-нибудь незамысловатым напитком, старался дослушать хоть одну «повесть» до конца и бессмысленно не улыбаться после каждого слова. Иногда, они оставались в квартире Чана, где просматривали один за другим фильмы ужасов, получая с утра пораньше, как итог, жалобы от дотошных соседей. Хван всеми силами хотел бы вернуться в то время. Хотелось остановить таймер, утонув в водовороте крутящихся стрелок, только бы не отдаляться от приятелей на непозволительно далёкое расстояние. — Хей, Джинни? Ты там? — обеспокоенный голос Феликса служит сигналом к тому, чтобы свалиться в эту ужасающую реальность обратно, но несбыточные мечты будто сами не желают выпускать из своих когтей Хёнджина. — Я здесь, — отзывается он, переждав неприятный период быстро бьющегося почти у самого горла сердца, шаря беспокойным взглядом по комнате в тщетных попытках найти алые «Мальборо». — Ты, что-ли, так и не отдал телефон Чану? Ли, кажется, успокаивается: — Не-а, и не собираюсь. Он сказал, что я могу болтать с тобой дальше, если приготовлю ему кофе. — И ты сейчас делаешь ему кофе? — Не-а. Просто сижу на кухне. Сегодня погода совсем паршивая, не так ли? Сезон дождей начинается. — Здесь тоже льёт как из ведра, — на удивление тихо отвечает Хёнджин. Он снова медленно задерживает взгляд на россыпи капель, сложившихся в замысловатое полотно узоров на стекле, что так схоже с мириадами звёзд в небе. Хван готов фыркнуть от недавно пробудившейся в нём меланхолии, но снова то удушающее чувство в груди не даёт покоя. Очередное дежавю? Не похоже — он не потерял способность соображать, держаться и реагировать на сигналы внешнего мира, а перед глазами вовсе не маячит неотвязная картинка, не появляется смутно-знакомый запах или не слышится потерянный голос. Это что-то другое. Неразборчивый порыв некой печали и спокойствия, заставляющий, глуша все мысли в голове, стёклышками глаз смотреть на дождь.

***

Ближе к вечеру, накинув поверх толстовки тёмно-синюю ветровку с большим капюшоном, Хёнджин поужинал в ближайшей забегаловке. Денег, заработанных на фрилансе, хватило бы на нечто лучшее, чем обыкновенный ежедневный перекус, что предлагала акция кафе, без всяких сомнений заверяющая на насыщенность блюда витаминами и углеводами. Заведение представляло собой светлый и не утомляющий интерьер, мягкую обивку кресел, горстку симпатичных подушек на диванах и вычищенные столики из светлого дерева, за которыми ошивались многочисленные парочки. Хван занял место в углу, рядом с осыпанным каплями окном, намереваясь, моментами зевая, набросать что-то в импровизированном альбоме. Он перелистывал недавние портреты, с отчаянием смотря на незаконченные наброски, наконец добравшись до пустого листа. В голову ничего не лезло — после того созерцания заурядных погодных условий, он, как бы не хотел, не мог восстановить исчезнувшие переживания. Всё-таки, они пробыли, благородно склонив в поклоне головы, за его плечами слишком долго, чтобы настолько безболезненно и скоро кануть в лету. Руки же так и подмывало что-либо нарисовать, сделать безумный вброс, выразить то, что ни мысли, ни чувства затронуть никогда не смогут. Но почему-то не выходило ничего. Хёнджин беспокойно постукивал карандашом по столешнице, выбивая сбивчивый ритм, а потом, раздражённо привстав, сунул альбом обратно в рюкзак. Небо всё также покрывали беспроглядные тучи, столкнувшиеся друг с другом плечом к плечу. Дождь продолжал с шумом лить, наполняя воздух тем странным запахом, что образуется входе волшебного симбиоза асфальта и воды, в которой, как и следовало ожидать, постепенно утопали кроссовки Хёнджина. Выбравшись из кафе, он, заправив руки в карманы, неторопливо поворачивает на выровненный тротуар, устремляющийся к побережью. Капли стучат по капюшону, а прохожие, непреклонно держась за рукоять зонта, оглядывались, только завидев приближение молодого человека. Как же жаль, невольно вспоминает Хёнджин, что он не может сполна насладиться прогулкой под трель какой-нибудь мелодии в ушах. Что-то заставляет его не чувствовать досаду, напоминая подлинную причину того, для чего он здесь. В недолгой прогулке и вправду оказалась размашистая набережная, мокрый сырой песок и шум волн, который ласковым шёпотом охватывал пространство вокруг. Хван замирает, слыша только смазанный стук сердца, смотря на воду, столь беспокойную и импульсивную, завораживающую взгляд. В этом месте хотелось затеряться, чтобы ориентиры, указывающие на дальнейший путь, никогда более не стали видны. В подобных местах дошкольники в милых ярких кофточках собирают ракушки и камни, что потом до скончания веков будут пылиться на полках в их богатых квартирах. Сейчас же гуляющих не было. Бетонный пирс устремлён вдаль, и что-то так и тянет Хёнджина переодеть его, усевшись на край и отчаянно свесив ноги, растворяясь в шуме волн, бьющихся об исполинские камни внизу. Но кто-то уже выполнил его задумку: на краю виднеется фигура, повёрнутая спиной к Хвану, сидящая в густой тишине, и судя по намокшей кофте, уже продолжительное время. Хёнджин медленно шагает вперёд, по бетонному «мосту в никуда», слыша своеобразную мелодию в пении дождя. Удивительно, что сегодня нет ветра, нарушившего бы идиллию столь совершенного момента. Наверное, шаги приближающегося Хёнджина, оборвали нити спокойствия незнакомца на краю, ведь тот, едва услышав неясный посторонний звук, обернулся. Тело Хвана опять наполняет то непонятное чувство, стоит только поймать казавшиеся безжизненными глаза неизвестного — карие, окруженные каймой тонких, еле заметных ресниц. Тёмные волосы парня, проступающие из-под ниспадающего капюшона, намокли из-за ливня и спутаны ветром. У него правильные черты лица, высокий лоб, пухловатые губы, все потрескавшиеся, несмотря на летний сезон. Незнакомец молча смотрит на Хёнджина, вглядываясь так глубоко, что, кажется, жизненно важные органы готовы остановиться, послав к чёрту все обязанности. Хван не понимает, почему не может отвести взгляд, почему задерживает дыхание и почему голова кружится, а ветровку, совсем не согревающую тело, хочется скинуть. Почему же парень, наблюдающий с холодным, но будоражащим кровь беспокойством, кажется знакомым?