Whisper in the dark.

В детстве Юнги казалось, что свадьба - это счастливое торжество. Омега обретает своё счастье, у него теперь начинается новая жизнь. Теперь с ним всегда рядом любящая душа, которая разделит все невзгоды.  Юнги надеялся, что именно так у него и будет, как было у его родителей, как было в тех романах, которые он тайком читал в отцовской библиотеке. Голоса в церкви гулом отдаются от купола и стен, давят на голову, ощущаются постепенно нарастающей головной болью в висках. - Слава тебе Боже, - торжественно и громко произносит священник, получая от присутствующих в ответ такое же громкое:                - Слава тебе Боже. Юнги краем глаза рассматривает лица собравшихся, которые снова и снова вторят священнику. Он никого из них не знает, они все чужие, и эти чужие люди становятся свидетелями его венчания с таким же чужим для Юнги мужчиной.  Из мыслей пока ещё Мина вытаскивает священник, который зачитывает ту часть клятвы, которую Юнги должен повторить. - Имеешь ли ты искренное и непринужденное желание и твёрдое намерение, быть мужем Чон Хосоку, которого ты видишь перед собой? Юнги отвечает быстро и трезво, без дрожи в голосе, совершенно не задумываясь, и вовсе не от большой любви, вовсе не от страстного желания выйти замуж. Выбора ему никто не даёт.      - Имею честно, отче. Удовлетворённый ответом священник теперь обращается ко второму мужчине. Он высокий и счастливо улыбается, и сжимает хрупкую ладонь Юнги так, что ему становится больно.  - Имеешь ли ты искренное и не принужденное желание и твёрдое намерение быть мужем Мин Юнги, которого ты видишь перед собой? - Имею. Над головами супругов поблёскивают в лучах солнца венцы, играющие гранями камней. - Венчается раб Божий Хосок рабу Божьему Юнги. Во имя отца и сына и святаго духа. Юнги креститься тремя пальцами, тяжело вздыхая берет новоиспеченного мужа за руки. На чужом лице напротив играет улыбка, широкая и довольная и со стороны, должно быть, выглядит искренней. Такой счастливый молодой муж. Юнги пытается изобразить что-то подобное на своём лице. Они идут по устланному белым ковром проходу под гулкий перезвон колоколов. Юнги с раздражением замечает, что с каждым ударом колокола его сердце бьётся всё беспорядочней. В карете улыбка с лица альфы слетает в секунду, и Юнги от этой резкой перемены напрягается всем телом. Всю дорогу они молчат, и тишину нарушают только постукивание копыт лошадей и колес кареты по камням. Юнги переживает, его волнует контраст между Хосоком здесь, в карете, и тем, что был в церкви. Он никак не может привыкнуть к этим постоянным резким переменам в поведении его мужа. На дворе уже давно стоит глубокая ночь, и мглу темного неба осыпает мерцающий водопад ярких звёзд. В окнах довольно таки давно погасли тусклые огоньки света, и лишь дом Чон Хосока всё ещё гудит в небольшом городке. Юнги находясь в огромной спальной комнате тихо ждёт появления мужа, мысли молодого парня тяжело забили ему голову своим безудержным потоком. Серо-голубые глаза в который раз осматривают данное помещение в надежде зацепиться за что-то интересное и отвлечься от раздумий. Чужие люди наполнили его круг жизни, обязывая Юнги дружелюбно и приветливо, а также учтиво относится к их однотипным персонам. Столько чужого вокруг, столько того, что парень должен будет положить в свое сердце и полюбить. Мрачное темное поместье с выцветшим садом различных цветов, что прибыли по заказу из неизвестных для многих, стран, диковинные предметы, странные безобразные картины, что пылятся в стенах темно-болотного цвета. Все это чужое, забытое, совершенно никому не нужное. Тяжёлый вздох нарушает тишину в спальне, осознание будущей жизни пришло ещё тогда, когда нога этого чужого мужчины которого он должен любить и звать мужем, переступила маленький уютный порог родного дома, это осознание такое протяжительное время пыталось себя показать и заставить смириться со своим безнадёжным положением. Болезненное смирение душило Юнги, крепко хватая его за горло своими безобразными руками и перекрывая подачу воздуха. Мин Юнги предпочел бы быструю легкую смерть, нежели медленно и мучительно увядать там, как те несчастные иссушенные цветы в всеми забытом саду. Из своих печальных мыслей его вытаскивает резкий громкий крик, как оказалось после Хосока. – Проходите, господа! Не надо стесняться. Когда в комнату не просто вошли, а ввалились мужчины, Юнги подскочил с места к другому краю кровати, прикрываясь одеялом. Пусть на нем и не было ничего постыдного, но стыд заставил себя почувствовать. Комнату постепенно заполнял запах гари и спиртного, отчего организм выдавал тревожные позывы. Серо-голубые глаза забегали по стенам комнаты останавливая свой взор на муже, который, что то невнятно бормочет друзьям и неуклюже избавляется от своей одежды. Омега боязливо сжимается, прижимая к себе одеяло, прикрываясь им как щитом, надеясь что его опасения на счёт всего происходящего не подтвердятся. Глаза напуганные не сводит с супруга, кидая быстрый взгляд то на него, плавно расстегивающего верхние пуговицы рубашки, то на толпу, что кричит и просит большего. Цирк одного урода и этот урод точно не Юнги. Грязная толпа требовала от великодушного господина шоу, она его получит. А Юнги? А что собственно Юнги? Он всего то ещё одна игрушка, ничего не значащая. Это и доказывает Хосок, хватая омегу и грубо притягивая к себе, отнимая у него единственную защиту в лице одеяла. Не смотря на его вопли, на то как сильно он хочет вырваться, это не становится помехой для безудержного Хосока, слышащего позади лишь ликование толпы. Ликование маленьких чёртиков, что просят дьявола развлечь себя. - Господин......прошу.... Срывающийся голос, полный мольбы, страха и горечи обиды. Его никто не слышит, полупрозрачный подол лёгкой ночной рубашки задирается до груди, являя миру все постыдное, что должно было быть лишь тайной для двоих, то становится сейчас открытием для всех. Видя как омега вопит и кусается, Хосок отвешивает ему звонкую пощёчину, под улюлюканье толпы. " Так эту сучку! Решил не слушаться мужа" Слышиться хриплый прокуренный голос какого то грузного мужчины позади, пока Юнги прикрывает глаза руками, плача и одними губами моля "пожалуйста, Господин. Я молю вас". Останавливаться никто и не думает. Альфа уже спустил штаны до колен, кулаком проходясь по возбуждению, сплевывая на член и смазывая, скорее для собственного удобства, нежели для омеги. Добираясь до сжавшейся красной дырочки, мужчина резко пихает в неё палец, видя как парень под ним дёргается и скулит болезненно, кусая губы и сдерживая слезы. Палец лениво и грубо двигается пару раз в узком девственном проходе, считая, что этого будет достаточно. Палец быстро заменяется головкой члена, что толкается на сухую, грубо и глубоко, натирая собой нежную кожу вокруг, разрывая нутро, заставляя омегу истошно вопить до красноты, срывая голос и плача. Мужчины сзади уже не вопят, а лишь молче наблюдают за таким действом как первая брачная ночь молодожёнов. Хосока не устраивает такой расклад, не устраивает то, какие отвратительные гримасы корчит его муж, пока тот все глубже входит в него. Поднимает тяжёлую руку, что безжалостно обрушивается на нетронутые нежные ягодицы, избивая до красна, от чего омега воет и всхлипывает, жмурясь. Вскоре видя как толпа позади наблюдает лениво и уже без прежнего интереса, альфа решает добавить перчинки в происходящее. Хосок резко переворачивает омегу животом вниз, даже не выходя, словно кусок мяса. Будто совершенно позабыл кто они друг другу. Бог кажется покинул в данную минуту этого человека и этот дом в целом. Склоняясь над тяжело дышащим телом, грубо хватает за волосы, задирая голову и заставляя пить с горла, горькую, обжигающую жидкость, сам же продолжая двигаться, ударяя рукой по рёбрам, подгоняя и заставляя реагировать, как подуставшию кобылу. 10 мучительных минут, пока стоны и плачь боли подовляются в подушке,пока боль разрывает тебя и душевно и физически. Всё кончилось. Альфа покинул тело Юнги, на последок шлепая по ягодице. - Что взять с этой суки. Ни на что не пригоден. Никакого удовольствия. Наспех натягивая на себя пиджак и застегивая штаны, Хосок покидает свои покои во главе со зрителями, что остались крайне довольны представлением. С удовольствием наблюдали падение и раскол души и сердца маленького омеги. Он так и лежит в постели, не шевелится. Ночная рубашка закатана почти до шеи, оголенная кожа все так же прекрасна, блестит в ночи, но теперь лишь с фиолетовыми следами чужой ярости и похоти. С заднего прохода вытекает густая ниточка крови. Тянется по такого же цвета ягодице. Он не дышит. Нет. Он умирает на этой кровати, забирая с собой такие же мёртвые надежды, мечты, светлое прошлое. Единственный вопрос крутится в голове "за что?.....За что я вынужден терпеть такие страдания? Они не человеческие. Они не справедливы.....“ Не справедливы. Всё в жизни не справедливо. Но Юнги досталась вся горечь и кажется не забыть её и через десятки лет. Одеяло, уже практически и не нужное. Щит, который так и не спас. Омега в него мотается, ища призрачное тепло, то что ему сейчас нужно, то что согреет и залечит раны. Оно лишь прикрывает ноготу. Больше дать не в состояние. Красные от слез глаза закатываются и закрываются. Во мраке комнаты слишаться лишь молитвы. Молитвы маленького сломленного божьего сына, что был так зверски распят на брачном ложе в свою первую ночь законного супруга. Молитвы. Они не отпускают его до утра, ровно так же как и Хосока не отпускает до утра разврат. Юнги был лишь разминкой. Первый целью на пути к полному моральному омертвлению. Горячее подтянутое тело танцовщицы, его тёплые руки, горячее нутро, готовое всегда принять. Любой каприз за ваши деньги. Это не набожный, нежный, ранимый и пугливый девственник. Не в приорететах Хосока с ним возиться, пусть это даже и его муж. Плевать. Главное что здесь и сейчас хорошо. Пока на тебе прыгает такой милый и открытый омега. Юркий и громкий, стонет и краснеет, прося больше. А Хосок и не скуп на такого рода отдачу. Лишь быстрее подмахивает бёдрами, сам смеясь дико и выпивая ром на дне бутылки. Так и проходит ночь. Ангел медленно умирает в молитвах к богу, пока дьявол продолжает сеять разврат и похоть, убивая себя и затягивая остальных в бездонные чёрные воды.