Он умирает

      Залитые кровью руки бешено трясутся в ужасе от стойкого ощущения утекающей жизни. Между указательным и средним пальцем кровавая вязь сковывает движения, и ему приходится сорвать багровую пленку чужой боли. Если бы у Эндрю была возможность подставиться под пулю, если бы он мог отобрать хотя бы каплю боли Нила, он сделал бы это незамедлительно, ни секунды не дав себе опомниться и обдумать. Но отвратительная в своем правдоподобии реальность, такая колючая и страшная, бьет его наотмашь взглядом уставших глаз. У Нила почти не остается сил, но он еще способен концентрировать то последнее, что может подарить Эндрю на прощание — синие глаза в веренице хаоса и криков смотрят прямо на него.       У Эндрю предательски трясутся губы.       — Получилось… нелепо, — едва слышимо хрипит Джостен.       У Миньярда не срабатывают даже привычные реакции в виде гнева и безумной злости, он всего лишь безучастно мотает головой. Словно это поможет.       Поможет остановить текущую кровь по чужой разодранной рубашке, с каждой каплей которой навечно пропадает драгоценная жизнь. Поможет заткнуть истошно кричащее сердце, которое не позволяет сказать вслух хотя бы одно слово. Поможет сохранить его рядом. Просто рядом. Он многого не просит, просто Нила рядом. Невыносимого, дерзкого, отчаянного, сильного, его — просто рядом. Эндрю никогда не просил и уж точно не ожидал от жизни хоть бы чего-то приятного, но если она решила поглумиться над ним — сначала одаривая самым важным, а сейчас вот так вот неумолимо и окончательно забирая, то браво. Браво, ты превосходна в своей жестокости. Никакие человеческие пытки не займут и места рядом с твоей победной нишей.       Он не знает куда себя деть.       Миньярд успел обрасти броней, которую не поколеблет и ураган, но последние тихие вздохи из горла Нила пробивают его навылет. Насквозь, задевая по пути сначала глотку, затем спускаясь ниже, дырявя легкие. Теперь и он не может дышать. Хотя бы в этом схожи.       — Продержись еще немного, — выдает из себя криками, полувздохами, дрожью тела. — Продержись, черт бы тебя побрал, — невозможной болью, скованным на одной точке взглядом, немыслимой мольбой о чуде.       — Эндрю, — Миньярд внутреннее содрогается от слабости и тяжести голоса Нила. Так нельзя. Так просто нельзя.       Это жестоко, Нил, ты же сам понимаешь, на грани смерти все равно думая о другом человеке.       — Блять, Нил, — он дает слабину. Разваливается кучей бессвязного страха и бреда. Разве все это может быть взаправду? Разве такое вообще бывает?       Разве можно так сильно бояться? Где грани и стороны его личного термометра ужаса? Где справедливость, где человечность, где мир.       В какую пустоту ему на этот раз кричать? А сможет ли он вообще, после того, как Нил все-таки закроет глаза и …       — Справиться, — Джостен, больной и упрямый придурок Джостен, собирает в себе силы криво улыбнуться ему на прощание.       Прощание. Он бы никогда не хотел смаковать это слово на окровавленном и раздробленном языке.       А оно смакуется, течет по зубам, затекает в глотку, каждой буквой проходит резцом по деснам, гортани, желудку. У него внутри физически обосновывается боль — селится между ребрами и сердцем. Ужасно испуганном, спутанным, смятенным, все еще не верящим.       — Нет.       — Не будь таким… — Нил не может продолжить свои заклятия, давясь кровью.       — Нет, Нил.       Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.       Он всегда будет «Нет». Он станет этим словом с той самой минуты, когда Нил перестанет быть его «Да».       — Придурок, — уже с закрытыми глазами шепчет Нил. Он еще умудрятся держать эту улыбку на своем бледном лице. Эндрю хочет схватить его и хорошенько растрясти, чтобы он снова стал серьезным и живым.       Нил умирает на его руках под звоном кричащей сирены, под хлестким холодным ветром, под заволакивающим темнотой небом. Для Эндрю больше не зажжётся ни единая звезда, ни один луч не проникнет в комнату, ни один звук не пробьется к нему — все гаснет, когда слабая улыбка медленно, по нежному плавно пропадает с лица уже мертвого Нила.       Он умирает — кричит ветер, беснуется небо, содрогаются намокшие глаза Ваймака.       Он умирает.