Stargazer

Хайтам с детства влюблен в звезды. У него есть собственная астрономическая лаборатория с огромными картами, инструментами и телескопом, и для него нет отдыха лучше, чем провести ночь за наблюдениями неторопливого движения небесных тел или, повозившись с настройкой и закреплением камеры — особенной, сделанной по его заказу — на телескопе, потратить всю пленку на фотографии звездных россыпей. Честное слово, он не удивится, если окажется, что никто в Тейвате не делает столько фотографий за год, сколько он — за одну ночь; но что поделать? Звезды слишком красивые. Но на самом деле самое волшебное — это выйти на какой-нибудь пустырь, лечь на землю и пролежать так всю ночь, ни о чем не думая, только глядя вверх на галактику над головой. Он, когда был маленьким, делал так постоянно. И не важно, вставать ли завтра рано или нет, или что воздух вдруг холодный, или что вечером был дождь, и трава теперь мокрая; мальчишка каждую ночь, когда тучи не заволакивали небосвод, выбегал на улицу, ложился на землю и смотрел-смотрел-смотрел, как звезды, величественные, далекие, мерцали над ним — и порой даже смел думать, что не просто так, а ему. Он лежал, смотрел и иногда, забывшись, тянул к небу руки, растопырив пальцы и положив ладони друг на друга, и звезды глядели на него сквозь квадратную клеточку сложенных им «окошек»; взрослые часто сравнивали звезды то с каплями молока, то с алмазами и хрусталем, а мальчишка думал, что ничего из этого не подходит. Звезды нельзя сравнивать с чем-то земным. Звезды слишком высоко. Хайтам с детства любит звезды. И порой совсем наивно верит, что те по-своему любят его в ответ. Перед звездами он испытывает отголоски того благоговения, какое остальные тейватцы чувствуют перед архонтами. Для него самого архонты — не более, чем люди, одаренные огромной силой и настолько же долгой жизнью; они не лучше и не хуже людей. Они такие же. Звезды выше и людей, и архонтов. Звезды выше их всех. И Хайтам тянется к ним, каждую свободную ночь выходя с телескопом, с камерой или вовсе без всего, и смотрит-смотрит-смотрит, приветствуя мириады ставших родными созвездий, как старых друзей — и они весело мерцают ему в ответ. *** Хайтам любит звезды. Хайтам влюбляется в звезду. Она приходит последним дыханием жаркого влажного лета, она несет с собой заливистый смех соленого ветра, доброе тепло прогретых камней и ясное мерцание молний, подобное блеску меча. Она приходит обещаниями бархатной осени и последними вспышками Персеид; да, по долгу службы он знает о ней чуть больше, чем все, еще до того, как ее нога ступает на границу Сумеру, но он все равно оказывается не готов. Одна встреча, один взгляд глаза в глаза — и Хайтам знает, что ему конец, потому что не бывает ни у людей, ни у архонтов таких глаз. Ему рассказывали — они, глаза этой Путешественницы, взявшейся не пойми откуда и ищущей своего брата-близнеца, золотые, они ясные и светлые, они смотрят открыто и тепло, а он видит — на их дне мерцают галактики, сквозь зрачки проглядывается бездонная чернота самых далеких концов мира, и Хайтам не знает, что ему делать со вдруг разбушевавшейся душой; ему душно, ему страшно, ему хочется и сбежать, и остаться — но он собирается с духом, не давая эмоциям проступить на лице, слегка улыбается и кивает, приветствуя златовласую гостью. Она говорит — меня зовут Люмин. Он знает это. Он знает ее имя, имя ее летающей подруги, знает обо всех ее деяниях, потому что работа у него такая — знать все обо всех, он столько раз мысленно проговаривал ее имя, когда перечитывал ее досье, пытаясь прикинуть, когда ждать ее появления в Сумеру, но вживую оно звучит стократ волшебнее любой музыки; может быть, дело в том, что он наконец-то сошел с ума, как рано или поздно сходят с ума все, оставшиеся в их изумрудно-лесном краю, а может быть, в том, что у Люмин совершенно чарующий голос, нежнее которого он в жизни не слышал. Столько веков поэзии, столько написанных лучшими поэтами Сумеру стихов и од, столько часов, проведенных Хайтамом за их чтением — и все ради того, чтобы звездно-золотые глаза моментально украли у него дыхание и все слова. И, наверно, в эту ночь он впервые не может сосредоточиться, глядя на звезды — он отходит от телескопа с установленной на нем фотокамерой, трет виски и втягивает ртом прохладный воздух августовской полуночи, пробуя его на вкус; и он ведь знает, что воздух в Сумеру день ото дня сладкий от джунглевых цветов, пряный от земли и травы, влажный и солоновато-густой от воды, и он знает, что этот вкус не меняется год от года — но только не в этот раз. Потому что в этот раз на языке горчат целебные горные травы — он чувствует хрупкие хрустальные колокольчики и терпкие цинсинь; потому что в этот раз нёбо холодит соком лилий калла, а нос щекочут нежные и едва-едва сладковатые сесилии; потому что в этот раз горло и грудную клетку сдавливает спазмом от паралитического яда наку, не давая дышать, и вместе с тем издевательски дразнит едва слышным ароматом сакуры. И Хайтам сдается — он ложится на землю, совсем как в детстве, раскидывает руки и смотрит в небо просто так, без камеры, без телескопа; звезды мерцают ему в ответ — и словно расступаются, приглушают свое сияние, чтобы вычертить прямо над его головой неведомый ему доселе силуэт, от которого сердце словно замирает на секунду, чтобы потом радостно заколотиться в непонятном ему узнавании. Там, где раньше он видел Песочные Часы Лизы, Астролябию, Спящую Драконицу и десятки других известных ему наизусть созвездий, теперь мерно светится новый рисунок — и Хайтам голову на отсечение дать может, что он ведь точно все эти звезды раньше видел, они всегда были здесь, над его головой, но сложились в созвездие отчего-то лишь сейчас. И он улыбается — побежденно, обреченно и счастливо — и весело щурится, глядя на силуэт полумесяца, отсеченного мечом, и девушки с цветами чужого мира в волосах. Что за глупость, думает он. Он все-таки сошел с ума. И все равно улыбается, мысленно вычерчивая от звезд только что обнаруженного созвездия рисунок своего собственного; был бы астрологом — может быть, смог бы сказать, что это означает. Но он не астролог. Он просто ребенок, который слишком сильно любит звезды. И иногда — лишь иногда, в самые ясные, самые неспокойные, самые бессонные ночи — верит, что те могут полюбить его в ответ.