rain

      В их городке как всегда дождь. Чернеющие угрюмые тучи ползли по небу, капли барабанили по крышам. В свете фонарей блестели лужи. Машины, мигая фарами, ехали вдоль дорог, забрызгивая прохожих грязной водой.       Вону стал завсегдатаем местного бара. Вот уже несколько дней он приходил сюда, пил и глядел на снующих вдоль огромного окна прохожих. За запотевшими стёклами и водной стеной они виднелись лишь размытыми, чёрными, обезличенными силуэтами. Тем не менее, Вону долго глядел на них, пытаясь найти знакомые черты.       — Повторить, — буднично попросил Вону, подтягивая очки к переносице. Бармен услужливо кивнул и забрал пустой стакан.       Вону с тоской в глазах снова обернулся к окну. Вдруг за ним мелькнула знакомая фигура: высокий человек в длинном плаще быстрым шагом шёл по улице без зонта.       Не успел Вону удивиться, как ветряные колокольчики над дверью оповестил о новом госте. Промокший до нитки Мингю встал на коврике, как неприкаянный. С пол плаща накрапывало, волосы прилипли ко лбу, на кончике носа повисла капля. Вону ухмыльнулся.       — Добрый вечер, — поприветствовал бармен с вежливой улыбкой. Мингю кивнул, что-то бормоча в ответ. Затем он стряхнул с плеч плащ, повесил тот на крючок в углу зала и прошлёпал к бару.       С обиженным видом Мингю сел рядом с Вону, сложив руки на стойке. Повисла немая пауза.       Бармен поставил перед Вону полный стакан. Кубики льда коварно затрещали в золотистой жидкости. Мингю покосился в сторону Вону и заказал джин-тоник.       — Она не придёт, — сказал наконец Вону. Мингю стал мрачнее тучи. — Уволилась.       — Мне плевать на Неё, — пробурчал в ответ Мингю. Он был слишком обижен, чтобы называть её по имени, но прошло слишком мало времени, чтобы не вспоминать о ней вовсе.       — Тогда почему ты здесь? — лукаво спросил Вону.       — У меня к тебе такой же вопрос, — проговорил Мингю с ехидством. Вону задумался и пожал плечами.       — Мне скучно. — Он отвернулся и приложился к стакану. Мингю чуть смягчился.              

***

             У Вону почти не было друзей. Окружающие бы описали его как «соседский мальчик, с которым никто не общается». Он казался слишком закрытым и спокойным. Складывалось впечатление, что он не нуждается в обществе вовсе: ему хватает кучи книг из библиотеки и радиоприёмника на подоконнике.       Но у Вону был Мингю — непоседливый мальчик с палкой наперевес. Такому бы бегать по двору с другими ребятами, но он почему-то предпочитал компанию из слюнявых дворовых собак и странного соседского мальчика.       Мингю был на год младше Вону, но на голову выше и примерно в сто раз неуклюжее. В их несочетаемом дуэте он был большим энергичным недоразумением. Он лазал по деревьям, как орангутанг, а потому ломал ветки и приземлялся на задницу; регулярно рвал и пачкал штаны, разбивал колени и локти; как упоминалось, тискал дворовых собак, — которых Вону, к слову, боялся до жути, — а потом долго выводил вшей. Нередко за свои проделки он получал от родителей, — особенно от мамы за очередную дырку на штанах, — но не прекращал озорничать.       Вону считал Мингю глупым, поэтому думал, что несёт за этого дурачка ответственность, хоть виду и не подавал. На улицу он выходил с — как называл его Мингю, — «походным рюкзаком», где всегда наготове лежали пачка пластырей и зелёнка. Ещё там всегда была книга, лично для Вону, а в дождливые дни — ещё и зонт.       Несмотря на различия, мальчики ладили. Во дворе нельзя было встретить Вону без Мингю, а Мингю без Вону. Вместе они играли в догонялки, в салки, в прятки с завязанными глазами (о которых всегда потом свидетельствовал пластырь с котятами на лбу Мингю). Вместе подкармливали дворовых кошек из подвала. Вместе гоняли на велосипедах по парку, а потом покупали и ели мороженое (что было видно по липким щекам Мингю). Вместе даже на качелях качались: вернее, Мингю раскачивал Вону до восхищённых выкриков.       Они облюбовали одно из деревьев за домами. В высокой траве, боясь змей, жуков или ещё какой-нибудь живности, другие дети почти не играли. Мингю же расчистил местность палкой, а траву у дерева они вместе втоптали в землю и присыпали песком. Мингю притащил погнутые спицы его старой палатки и драный чехол, который мальчики заклеили изолентой. Чтобы спицы точно не вылетели от сильного ветра, Мингю присыпал их камнями. Так и заложили мальчики свой «шалаш». Позже Вону подтянул картон из-под старых коробок и сломанные ветки деревьев, которыми они отделали шалаш изнутри и снаружи. На входе положили раскрытый зонт, который в силу поломки больше не закрывался: теперь они могли прятаться в шалаше от дождя или закрываться от всех. Из куска простыни и толстой палки Вону смастерил им тарзанку, а Мингю повесил её на самую крепкую ветку дерева, возвышающегося над их шалашом. Убежище было готово.       Мингю часами висел на тарзанке, карабкался по дереву и собирал в кепку гусениц и улиток, которых на горе матери таскал домой. Вону сидел в шалаше с фонариком и читал книжки. Мингю спускался к нему и с интересом слушал, иногда до самого вечера. В дождь они заползали в шалаш оба, ели крекеры из «походного рюкзака» Вону и рассказывали всякие жуткие небылицы.       Так было, пока в один день их убежище не нашла Она — девочка с ровной чёлкой и двумя короткими косичками за спиной. В один день она просто выпрыгнула на них из густой кроны с наигранным рыком. Мальчики испугались от неожиданности, а девчонка засмеялась. Позже Вону поддержал её, а вот Мингю остался недоволен.       — Не вижу ничего смешного, — пробурчал он, но Вону уже был слишком увлечён новой знакомой.       Оказалось, что девочку звали Ёнми. Она переехала совсем недавно и искала новых друзей. С другими девочками Ёнми не ладила, ведь, в силу характера, была слишком бойкая и драчливая: ломала чужих кукол, когда кто-то обижал её; могла высыпать на голову ведро песка из мести. А как-то раз, после ссоры с подружками, Ёнми вернулась с ножницами и обрезала одной девочке волосы. За это Ёнми наказали на неделю, а Мингю злорадствовал.       Он замечал, что Ёнми нравилась Вону, и это сильно задевало его.       — Жаль, что Ёнми наказана. Ей бы понравилось, — сказал однажды Вону чуть ли не мечтательно.       Мингю, сложив руки на груди, сидел в углу шалаша с видом мрачнее тучи.       — И ничегошеньки не жаль! Зачем нам тут девчонка?       Вону пожал плечами.       — Ой, может ещё в куклы с ней поиграешь? — язвительно бросил Мингю.       — Но она не играет в куклы, — заявил Вону. Мингю почему-то сильно разозлили его слова.       — Можно подумать, можно подумать! Мне всё равно во что она там играет! Мне не нравится, что ты впустил её в наше убежище — вот и всё! Ей с нами не по пути.       — С чего ты это взял? Она клёвая.       — Ничего не клёвая! — вспыхнул Мингю и вдруг замешкался, не зная, что сказать. Краснея до кончиков ушей, он выдал: — Ты просто в неё втюрился!       Вону распахнул глаза от удивления.       — Да! Да, втюрился! — стал повторять Мингю, ехидно улыбаясь.       — Ничего не втюрился!       — Тили-тили-тесто, жених и невеста! — всё поддразнивал Мингю, смеясь.       — Ты… Ты дурак, Мингю! — сказал вдруг Вону и вылез из шалаша. Мингю ещё смеялся ему вслед, но когда друг совсем пропал из виду, очень расстроился.       Ему казалось, что Ёнми занимала его место. Теперь она часами висела на тарзанке, лазала по деревьям, как мартышка, и играла с Вону; разве что ей не требовался арсенал из пластырей и зелёнки. Ёнми собирала в карманы гусениц и даже в этом озорстве превосходила Мингю: с упоением рассказывала, каких гусениц она поймала и в каких бабочек они превратятся. А ещё Мингю предали даже блохастые товарищи: от Ёнми стало пахнуть слюнями и свалявшейся шерстью от приступов собачьей любви.       Последней каплей для Мингю стал один дождливый день. Он долго отпрашивался у матери погулять, обещая, что не промокнет и задерживаться точно не будет. В итоге всё-таки упросил. При полной амуниции из дождевика, резиновых сапог и цветастого зонтика, Мингю выпустили из дома.       Недолго думая мальчик тут же побежал за дом, прыгая по лужам. Брызги разлетались под огромными сапогами, которыми Мингю очень гордился, ведь он «почти как взрослый». В этих же сапогах он широким шагом прошёл по высокой траве, расчищая путь длинным зонтом.       Но шалаш был закрыт, только слабый свет доносился из-за старой «дверцы». Мингю отодвинул её.       Внутри по-турецки сидел Вону, а рядом с ним — Ёнми. На коленях мальчика лежала раскрытая книга, по страницам которой он водил фонариком и зачитывал что-то вслух. Ёнми, привалившись щекой к его плечу, внимательно слушала и разглядывала красочные иллюстрации.       Мингю аж злость взяла. Мальчик нахмурил брови, сомкнул губы в тонкую нить и схватил с пола кусок щебня. Он швырнул камень Ёнми в голову, но она быстро увернулась. Камень попал Вону в плечо. Тот зашипел от боли и схватился за больное место, но Мингю уже убегал.       Он умчался домой, бросив свой зонт в траве. Он бежал, путаясь в ногах, не различая лиц прохожих и других детей. Щёки горели то ли от стыда, то ли от слёз.       Зайдя домой, он тут же закрылся в своей комнате и уткнулся лицом в подушку. Не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Он чувствовал себя преданным, обманутым, но ещё больше — виноватым. Вону не должен был получить камнем в плечо, Мингю нужно было извиниться. Но обида и страх перед наказанием от матери, если та узнает, что Мингю хотел ударить девочку, приковывали мальчика к кровати.       Погрузившись в беспокойные мысли, Мингю и не заметил, как уснул.              Проснулся только когда со скрипом дверь открыла мать. Это был тот случай, когда даже по дыханию, по шагам было ясно, что та недовольна. Мингю поёжился и попытался сделать вид, будто ещё спит.       — Мингю, ты не спишь? — спросила мать, но Мингю не ответил. Она не поверила его притворству и продолжила: — Приходил Вону с какой-то девочкой, отдали твой зонт.       Мингю снова промолчал. Он сжал поплотнее губы, чтобы не издать лишнего звука. Он помнил, что поступил неправильно, не думал о последствиях и наверняка обидел Вону.       — Почему ты бросил зонт? Что-то случилось? Скажи мне, — продолжала мать из-за спины, но Мингю упорно не издавал ни звука. — Они обижали тебя?       — Нет! — прикрикнул наконец Мингю и развернулся. Мать ахнула, увидев пунцовое от стыда лицо сына. — И… и вообще!.. Это я… Я во всём виноват!       Женщина тут же подскочила к сыну, заключив того в объятия. Скорее всего, в тот вечер она не поняла ни слова из сумбурной и слезливой речи Мингю, но горячие слёзы раскаяния у него на щеках запомнились ей надолго.

***

      К средней школе их всегда было трое: Мингю, Вону и Ёнми. Их компания стала головной болью всех учителей и идеалом для одноклассников.       Их всегда видели только вместе: на крыше на длинной перемене, за длинным столом в библиотеке, в спортивном зале после уроков, в компьютерном клубе или караоке на выходных — везде. Их трио было всё равно на время и место, друзья просто притягивались друг к другу, как магниты.       В классной иерархии они занимали не последнее место, во многом благодаря Ёнми. Превратившись из забавной девочки с топорщащимися косичками в юную красивую девушку, она легко завоёвывала сердца окружающих одним лишь взглядом из-под ресниц, а боевой характер помогал ей легко манипулировать «заворожёнными». За этот же характер Ёнми не любили учителя: она часто могла поспорить с ними, высказывать непрошеное мнение или вовсе пререкаться ради пререканий. В глазах сверстников это возвышало её в ранг чуть ли не полубога, а учителям, в свою очередь, подрывало авторитет. Не вспомнить и недели, чтобы Ёнми не оставляли на продлёнку за непослушание.       Нередко к ней присоединялся Мингю. Попадая под дурное влияние, он частенько поддерживал подругу в спорах или дерзил старикам у мелованной доски. Однако, опять же, за милое личико к хулиганам его не причисляли. Сказать больше, возмужавшего, высокого и спортивного Мингю осыпали девичьим вниманием. Молва о нём выходила не только за пределы класса, но и школы. Но Мингю в этом восхищении не видел толку, а потому особо им не пользовался.       На общем фоне выделялся только Вону. Его легко было принять за непопулярного парнишку с последней парты, с которым никто не дружит. У него ухудшилось зрение, а потому ему приходилось носить очки. Он утопал в тюбиках крема и масочках, пытаясь избавиться от угрей и акне. А говорил он сиплым, ещё только ломающимся голосом.       Однако над ним никто не издевался. Причины тому было две: первая — при нём всегда была парочка энергичных приятелей, готовых, если что, опрокинуть кому-нибудь на голову стопку учебников; вторая — изъяны внешности он компенсировал умом. Не было ни одной контрольной, что не была бы подвластна Чон Вону. У него всегда можно было попросить конспекты с уроков или узнать решение задачи. Но Вону не был мальчиком на побегушках и не имел задатков альтруиста. Ответами на контрольные он промышлял исключительно из корыстных побуждений и жажды доказательства своего превосходства. Своё он получал.       На том и вскарабкалась их троица на вершину школьной «пищевой цепи».              Погода четырнадцатого февраля стояла как всегда сырая и промозглая. Нормальные зимы у них в городке выдавались крайне редко, а если бывали, то очень короткие: тут ещё нужно поймать момент, чтобы бросаться снежками или лепить снеговика. Нормальный снег бывал только в середине января, быстро таял, а затем замерзал, отчего улицы превращались в непрекращающийся каток.       Поэтому мокрый снег с дождём и переменчивым мелким градом на День святого Валентина казался обыденностью. А ходить с зонтом в конце зимы — так и вовсе традицией.       В тот день Мингю как обычно сидел на последней парте у окна и беспристрастно наблюдал, как чуть заледеневшие мокрые снежные хлопья плюхаются на окно, превращаясь в капли, как медленно они стекают вниз, прячась за оконной рамой. Ему не было дела до урока, что должен был начаться с минуты на минуту, и уж тем более до Дня всех влюблённых.       Вот уже несколько лет подряд его задаривали конфетами одноклассницы и девочки из классов помладше. Они протягивали «тому высокому мальчику» дрожащими ручонками коробки с шоколадом, а Мингю всегда улыбался и принимал подарки. Он не давал тем девочкам шанс на взаимность, просто потому что не интересовался прогулками за ручку и прочей романтикой, но старался быть вежлив.       А ещё он любил сладкое, но чётко следовал материнским указаниям, а потому делился шоколадом с Ёнми и Вону. Последний о своих подарках не распространялся, но Мингю подозревал, что, несмотря на уважение к Вону, не каждая девушка захотела бы ему что-нибудь преподнести.       Вдруг, за секунду до первого звонка, в класс ворвалась Ёнми. Плечи пиджака, как и подол юбки, были покрыты мелкими блестящими пятнами. В растрёпанном хвосте и в чёлке застряли хрупкие снежинки. Вся она выглядела, как ходячее беспокойство.       Внимательный взгляд чёрных глаз остановился на Мингю. Твёрдым солдатским шагом Ёнми преодолела расстояние между ними и поставила тяжёлый рюкзак Мингю на парту. Парень удивлённо взглянул на подругу.       — Поставь руки вот так, — сказала она ему, выставив перед лицом горсть. Мингю недоверчиво усмехнулся: мало ли, чего подруга от него хочет.       — Балда! — сказала девушка и стукнула Мингю кулаком по макушке. Тот встрепенулся, одним взглядом вопрошая: «За что?!» Но не успел он и рот открыть, как на парте очутилась небольшая коробочка в розовой обёрточной бумаге.       Мингю слов не нашёл: Ёнми никогда не дарила ему шоколад.       Более того, она никогда не проявляла к Мингю и малейших признаков того, что он ей нравится. Всегда лишь по-дружески подшучивала над ним, — как и он над ней, — дралась и устраивала «тёмные»: накрывала Мингю огромным лоскутным одеялом и била кулаком без разбора. Вряд ли это можно было назвать симпатией, но факт оставался фактом: она что-то подарила ему.       — Муха залетит, — подмигнула Ёнми другу и потрепала его по макушке.       Мингю принял коробочку, как принимал все остальные.              После этого он стал сам не свой. Весь день сидел тихо, не мог ни на чём сосредоточиться. Прежняя благодарная улыбка ему не давалась: Мингю еле сдерживался, чтобы ненароком не выдать колкость. Возникшее непонимание и поселившиеся в душе сомнения раздражали и злили его.       Неужели нельзя было поступить проще? Чтобы не было недомолвок, и Мингю не рисковал бы выглядеть глупо и слишком самонадеянно. Как-никак речь шла не о какой-то там девчонке, а о Ёнми.       Она не похожа на других. Быть может, она всего лишь играет с ним, а может прячет за пацанской личиной свою влюблённость.       Так или иначе, Мингю хотелось всё прояснить как можно скорее.              — Ты без зонта? В такую погоду? — удивился Вону, встав под козырьком рядом с Ёнми. Девушка чуть виновато пожала плечами.       — Тебе везёт, что нам всем по пути, — фыркнул Мингю, открывая зонт. Друзья могли бы воспринять его слова как шутку, однако Мингю звучал слишком серьёзно, будто даже обиженно.       — Может сходим куда-нибудь? — спросила Ёнми и оглянулась на парней. — Зайдём в интернет-кафе или попьём горячего шоколада… Зуб даю, у нашего сердцееда найдутся сладкие припасы. — Она задорно пихнула Вону локтем. Тот задумался.       — Честно говоря, в такую погоду не хочется. Вы идите, если хотите, я не обижусь, — сказал он. У Мингю аж глаза загорелись.       — Да, я тоже сегодня не могу. Может, по домам?       Ёнми надула щёки.       — Какие вы, мальчики, скучные. — Девушка вздохнула. — По домам так по домам.       И они пошли привычным путём, держась подальше от дороги, чтоб не намочить ноги. Ёнми без умолку о чём-то рассказывала, активно размахивая руками и громко смеясь. По пути она пряталась то под зонт Вону, то под зонт Мингю и прижималась к друзьям теснее, чтоб уж точно не промокнуть. И должно быть, в тот вечер Мингю впервые осознал, как изменилась его подруга внешне.       Она уже не была той коротконогой девочкой с тонкими, но сильными руками и цепкими пальцами. Она вытянулась, где-то потеряла прежнюю угловатость и округлилась. Её красота, как бутон на только проклюнувшемся сквозь землю ростке, переживала трепетный предрасцветный период. Это заворожило Мингю. Он никогда бы не подумал, что посмотрит на подругу так.       Однако он понял, что по уши влюблён в Ёнми.              Друзья довели её до двери дома.       — Ну, спасибо вам, дже-энтльмены, — протянула она бодро, развернувшись на пятках. — Отчего такие кислые лица?       Вону и Мингю коротко обменялись взглядами. Девушка прыснула смехом и потрепала обоих по волосам.       — Люблю вас, мальчики, — сказала она на прощание и скрылась за дверью, помахав рукой. Парни вяло помахали в ответ и молча побрели дальше.       Мингю опять задумался. На одном лишь слове «люблю» его сердце сделало кульбит, пусть Ёнми и не вложила в него много смысла. Это «люблю» означало что-то вроде тех привычных фраз, что говорят в завершение телефонного разговора — на автомате, без чувств, просто потому что так заведено. Но Мингю хотелось бы услышать это заветное слово с его настоящим, истинным значением: без напыления вежливости и обыденности.       — Много сердец покорил? — спросил вдруг Вону. Мингю непонимающие нахмурил брови.       — То есть?       — Сколько шоколада на этот раз? — Вону улыбался. Он вообще никогда не обижался, если Мингю получал чего-то больше, чем он. Казалось, он гордился успехами Мингю больше, чем своими собственными.       — Я не считал, — вздохнул Мингю, почесав затылок.       — Неужели так много? Врешь, — рассмеялся Вону.       — А тебе? — поинтересовался Мингю. — Тебе что-нибудь подарили?       — Всего одну коробочку, — слабо улыбнулся Вону и выудил из бокового кармана рюкзака маленькую коробочку в розовой обёртке — идентичную той, что была у Мингю.       — Это Ёнми тебе подарила?       — Да, — кивнул Вону и спрятал коробочку. Он светился — насколько мог светиться Вону — от счастья.       Мингю тотчас же помрачнел. Он и злился, и грустил где-то глубоко в душе. Казалось, что в груди от стыда и досады разгорался пожар. Почему-то он считал, что ему не было бы так обидно, если бы подарок получил кто-то, а не Вону, от любой другой девушки, а не от Ёнми.       Мингю хотелось, чтобы подарок для него был индивидуален. Чтобы он сам был для Ёнми неповторим. Ему захотелось стать кем-то большим, чем просто друг.       — А чего ты спрашиваешь? — спросил Вону.       — Забей, — вздохнул Мингю.

***

      Вону было трудно понять. Не потому что его действия не поддавались логике, а скорее из-за поведения в целом. Он всегда был спокоен и сосредоточен. Нельзя было представить, чтобы он в порыве эмоций потерял контроль над собой. Его действия были выверенными и чёткими, проблема заключалась лишь в том, что очевидными они казались только ему.       Его симпатия к Ёнми проявлялась в задержанных взглядах, коротких касаниях и невинных бытовых проявлениях заботы: он оплачивал подруге проезд в автобусе, делился ланчем и помогал с домашкой. В ответ на такую доброту она, когда Вону был на первом году обучения в старшей школе, знала время окончания занятий и всегда встречала приятеля у ворот. По пути домой они слушали музыку в одних наушниках и обсуждали книги.       Но, несмотря на общие интересы и взаимную симпатию, откровенно поговорить они не решались. Вону казалось, что если тайное станет явным, то пропадёт не только хрупкая романтика их совместных вечеров, но и дружба. По этой же причине он ничего не обсуждал с Мингю, хоть и замечал, как ревниво тот иногда косится в их сторону. Вону не хотел ни с кем соперничать, тем более с лучшим другом, а ещё больше он не желал разлада в компании.              Когда Ёнми с Мингю выпустились из старшей школы, Вону предложил собраться у него. Родители уехали и оставили квартиру в распоряжение сыну. Вону обещался, что проследит за друзьями, чтобы те ничего не сломали.       А волноваться было почему: родители выпускников разрешили им выпить и даже купили две бутылки алкоголя. Мингю весь вечер глушил виски с колой, мешая те невпопад, и активно подливал Вону, стоило тому отвлечься. Их подруга потягивала из трубочки вермут с тоником, смеясь всякий раз, когда и без того неуклюжий Мингю случайно бился локтем о деревянный подлокотник дивана или пинал коленом стол так, что на нём всё звенело, грозя упасть.       Вону осоловело глядел на приятелей через стол, сквозь толстые стёкла полупустых бутылок; иногда хихикал, но большую часть вечера просто молчал. Казалось, он стал невидимкой: подслушивал чужие разговоры и тихо улыбался сам себе, пока в его сторону никто даже не смотрел. Пара друзей была слишком увлечена друг другом, чтобы обратить на Вону внимание.       В окна, как всегда, уныло барабанил дождь. Иногда слышались раскаты грома, и вспышка света озаряла комнату.       Ёнми вдруг вспомнила какую-то историю и расхохоталась, ударив по столу рукой. С края на только выглаженные штаны Мингю упала коробка с чачжанмёном, оставив за собой бурые жирные пятна.       — Чёрт, Гю, прости! — воскликнула девушка, пытаясь побороть смех. Мингю схватил со стола салфетку и принялся размазывать соус по штанине.       — Попробуйте водой с порошком, — тихо сказал Вону, рукой указывая на кухню. Ёнми немедленно схватила Мингю под руку и утащила за собой.       Из крана зашелестела вода. Голоса Мингю и подруги отдавались еле слышным эхо. Вону стал подъедать остатки солёных крекеров.       Он поймал себя на мысли, что его друзья подходили друг другу. У них много общего: оба были достаточно активными, любили спорт и не давали окружающим покоя; частенько подшучивали друг над другом и отмахивались, мол, «да мы не друзья». Вону про себя усмехался: частенько люди, схожие характерами, поначалу на дух друг друга не переносят.       Но, что в глазах общества обычно самое примечательное, они хорошо смотрелись вместе: высокий и сильный Мингю и невысокая красавица Ёнми.       Спустя только пару минут Вону заметил, что голоса как-то стихли. Он устало поднялся с пола и выглянул из дверного проёма на кухню.       Лучше бы не видел. Из крана мерно капала вода, на бедре Мингю красовалось большое мокрое пятно, что не очень-то его теперь заботило. Он сгорбился над Ёнми, вытягивая шею, а девушка в свою очередь чуть привстала на носочки, обнимая Мингю за плечи. Они целовались.       Вону кое-как подавил истерический изумлённый смех. Тихо выдохнув, он нарочно щёлкнул выключателем.       Загорелся свет. Ёнми отпрянула от Мингю, как от огня, и испуганно повернулась в сторону Вону. Она зарделась. Мингю пристыжённо опустил взгляд в пол.       — Вы задержались, я уж подумал, что вам нужна помощь, — сказал Вону так, будто ничего не случилось.

***

      После того случая, к удивлению Вону, Ёнми и Мингю ни дня не встречались. Они отчаянно пытались забыть тот вечер, как нечто постыдное, а потому упорно игнорировали любые упоминания о нём. Однако Ёнми это не уберегло от безрассудных поступков.       В университет она поступать не стала, хотя, вроде как, хотела. Друзьям отмахивалась, мол, не прошла, а вот с родителями ссорилась каждый вечер. Иногда Ёнми так уставала от конфликтов, что уходила в ночь со скандалом, громко хлопнув за собой дверью. Несколько минут она кружила по двору, пытаясь переварить услышанное, и курила.       Ей всегда требовалось много времени, чтобы остыть, а потому ночевала она в такие дни у друзей. Родители Мингю, конечно, такому раскладу частенько поражались и требовали сына всё немедленно объяснить, а лучше вовсе отправить подругу домой, но Мингю каждый раз как-то умудрялся уговорить их. У Вону же родители год как планировали переезд, а потому часто были вне дома и даже не подозревали о ночных гостях.       Один из таких вечеров стал особенным.       Когда Вону позвонили в дверь, он сразу её открыл. На пороге стояла промокшая Ёнми в домашних шортах на голые ноги, тапочках и тёплой олимпийке. Волосы были завязаны в небрежный пучок, с чёлки капало, а на плече болталась спортивная сумка, доверху забитая вещами. От девушки сильно пахло сигаретами и сыростью.       Вону удивился, но впустил подругу. Она ничего не сказала, а только привычно прошла в гостиную и села на диван, закрыв лицо руками. Вону стоял в дверном проёме, глядя на Ёнми поверх небрежно нацепленных на нос очков. Молчание, приглушаемое лишь стуком дождя, длилось так долго, что стало неуютно.       — Всё так плохо? — спросил Вону. Ёнми подняла тяжёлый взгляд. Вону понял её без слов и осторожно сел рядом с подругой.       — Мне просто это надоело. Это переходит все границы, — начала она тихо. — Почему они не могут принять, что это моя жизнь? Почему я не могу сама решать, что мне делать? — Она оглянулась в сторону друга, ища в его глазах понимания. Вону смутился.       — И эти сравнения… Твоя сестра то, твой кузен сё, а ты типа бестолочь! — продолжила она. — Это так бесит, сил никаких нет! — Ёнми всплеснула руками. — Я что, серьёзно, настолько глупая?       Она замолчала, явно ожидая ответа. Вону тяжело вздохнул и отвёл взгляд, говоря, как есть:       — Нет, ты не глупая, — начал он устало. — Но и родителей можно понять. Они наверняка просто хотят для тебя лучшего будущего.       Ёнми недоверчиво потупила взгляд в пол.       — И как эти скандалы должны помочь? — спросила она с явной обидой.       — Это ты думаешь, что они не помогают. И они могут не помогать в действительности, просто твои родители не видят другого способа. Просто не умеют или не хотят научиться, хотя я, наверное, не должен говорить за них. В любом случае, это не делает их плохими или хорошими.       Ёнми немного смягчилась. Странно, как Вону умел парой фраз успокоить что её, что Мингю…       — Они просто любят тебя, — добавил Вону в завершение.       Ёнми повела плечом и замолчала, задумавшись. Вону осмелился придвинуться чуть ближе. Ёнми со всхлипом кинулась ему на шею.       — Ты такой хороший, — тихо сказала она.       И обычно за этими словами следует что-то типа «ты отличный друг», но этот раз стал большим исключением.       К своему стыду, к двадцати годам Вону ни разу не целовался: не потому что хранил себя ради одной-единственной, а потому что возможности не всегда совпадали с желаниями. Оказалось, поцелуи — это приятно. Ощущение мягких губ на своих не сравнится ни с чем.       Поэтому Вону не упустил возможность продлить это чувство лёгкости где-то за грудной клеткой. Он обхватил лицо Ёнми — ещё чуть влажное после прогулки под дождём, — руками и коротко заглянул в глаза — она была согласна. Они долго не могли оторваться друг от друга, будто жаждали этого момента уже очень долго и впервые дали волю настоящим чувствам.              В этот раз они спали на одной кровати (без пошлостей, просто в другие визиты Ёнми устраивалась на диване в гостиной). Вону накрыло волной безмерного спокойствия: кажется, всё встало на свои места. Он ясно осознавал, что любил Ёнми, и что не был отвергнут. Это даже немного льстило.       Однако и в бочке мёда есть ложка дёгтя. Ёнми неожиданно выпалила:       — Мингю не должен об этом знать.       Вону молчаливо согласился.

***

      Спустя пару недель Ёнми устроилась на работу в бар. Поначалу к ней относились с недоверием, но она быстро училась и вскоре смогла приступить к работе.       И Вону, и Мингю частенько приходили к подруге, если их свободные вечера выпадали на её смены. Обычно парни устраивались где-то в углу зала и за будничным обсуждением пили что-нибудь. Мингю требовалось много времени, чтобы наклюкаться, Вону просто не был фанатом алкогольных напитков, а потому сидели они обычно тихо, изредка привлекая внимание, когда Мингю, в силу своей неуклюжести, чуть не переворачивал стол. Благо Вону всегда действовал в нужный момент: за годы дружбы у него выработалась реакция мангуста.       Так они ждали до конца смены, когда последние посетители покидали бар. Расплатившись за выпитое, Вону и Мингю помогали Ёнми поднять стулья на столы и навести порядок на рабочем месте. Иногда Ёнми включала радио, по которому они слушали вечерние передачи с болтовнёй ведущего и композиции в жанре ритм-блюз Америки шестидесятых.       Однажды они даже танцевали. Всё началось с Мингю, который на какой-то песне начал тихонько подпевать под нос и постукивать ногой в такт. Инициативу подхватила Ёнми, с артистической грацией вышедшая из-за барной стойки, а затем и Вону, подхвативший девушку за талию и закруживший её в танце. Так включились все трое: с подростковыми застенчивыми смешками и наивными улыбками до ушей они топтали пол и покачивались в ритм музыки, неловко касаясь плечами; подскакивали, хихикая; блаженно жмурились, шепча слова под нос.       Это были спокойные минуты, по которым Вону уже очень давно скучал. Впервые за долгое время ему было весело без задней мысли о том, что он что-то сделал неправильно или провинился. Он улыбался без утайки и действительно наслаждался вечером.              Когда они вышли, вопреки всем прогнозам, шёл дождь, плавно перерастающий в ливень. Крупные капли разбивались о козырёк над дверьми бара и хлестали по лужам. Мингю предложил Ёнми свой плащ, но та отказалась.       — У нас даже нет зонта, — вздохнул Вону и одна круглая капля плюхнулась ему на нос. Он стёр её рукавом и шагнул ближе к стене.       — Вызовем такси? — Мингю вопросительно взглянул на Ёнми.       — Какие вы, мальчики, скучные, — сказала она с кокетливой улыбкой и рванула вдоль по улице. Друзьям ничего не оставалось, как бежать за ней.       Они петляли вокруг редких в такой час прохожих, спрятавшихся под угрюмо-чёрными зонтами, фонарных столбов и автобусных остановок. Перед глазами проносились освещённые витрины круглосуточных магазинов, заправки с парой машин с нескрываемым характерным запахом бензина, зашторенные окна спящих домов. Конечно, всё это Вону видел лишь в силуэтах и расплывчатых отблесках света, что проникали сквозь капли, собравшиеся на линзах очков. Чётко он мог разглядеть лишь его красавицу Ёнми, хлюпающую по лужам в чёрных балетках и коротком платье-рубашке, подвязанном на талии пояском.       Азартно оскалившись, он быстро нагнал её. Светофор на перекрёстке горел красным, и он остановился, схватив Ёнми за руку. Мимо проехала машина, окатив их ноги мутной водой, но Ёнми не расстроилась, а только засмеялась — как всегда весело и заливисто. Намокшие волосы прилипли к её лицу, и Вону тут же поправил их. Ёнми взглянула застенчиво и благодарно.       Пытаясь отдышаться, она повернулась к ковылявшему за ними Мингю. Он стоял за ними, кажется, всего несколько секунд, согнувшись и уперев руки в колени, но всё видел. Беспокойство на лице Ёнми говорило Вону об этом.       Он тоже повернулся к другу и тут же отвёл взгляд. В глазах Мингю застыло смятение и обида. Похоже, он обо всём догадался.      

***

      Мингю думал, что это неправильно.       В неуютном молчании они лежали с Ёнми на кровати раздетые и уставшие. Произошло то, что произошло, и жалеть об этом было поздно. Ровно так же, как и размышлять о своих действиях. Мингю не подумал и сейчас сильно корил себя. Ёнми, казалось, было плевать.       — Вону не должен об этом знать, — отрезала она и потянулась за сигаретами и зажигалкой к тумбочке.       — Пожалуйста, подойди к окну. Я не люблю, когда курят в постели, — сказал Мингю, стараясь звучать мягко, но на деле в голосе мелькнуло раздражение. Ёнми скептически взглянула на него, отложила сигареты и накинула на плечи его рубашку. Подошла к окну и закурила.       Полупрозрачный сигаретный дым окружил её красивое лицо. Ёнми выглядела как героиня нуарного кино, и Мингю обязательно сказал бы ей об этом, если бы не чувствовал себя так паршиво.       Он думал (или хотел думать), что он переспал с Ёнми не из ревности и не в отместку. Он же был влюблён в Ёнми так долго, столько времени добивался её внимания и, заметив даже крохотный шанс, не мог упустить его. Если бы ему пришлось терпеть ещё дольше и ещё чаще видеть их с Вону мелкие заигрывания, то он точно сошёл бы с ума. Такие оправдания сочинял себе Мингю, но ни они, ни злость на Вону, не могли заглушить жгучее чувство вины перед лучшим другом.              Встретиться с Вону лично получилось только на следующей неделе: тот гостил у родителей в новом доме.       Ёнми работала, и Мингю провожал её до женского общежития после каждой смены. На прощание девушка сладко целовала его в щёку или уголок губ — и только в эти моменты Мингю не чувствовал себя подонком. Он правда любил Ёнми.       Когда Вону вернулся, Мингю надеялся, что всё вернётся на круги своя. Вону будет жить в счастливом неведении, а Мингю, как злодей в мелодраме, будет злорадно потирать руки где-то за углом, готовясь к исполнению ужасного плана. Ёнми забудет об их случайной связи и никогда не расскажет о ней Вону.       Однако мечты Мингю не сбылись.       Тем вечером друзья как всегда устроились в углу бара, но Вону, к большому удивлению Мингю, сразу заказал виски. Весь вечер он сидел отстранённо, говорил ещё реже обычного, часто оглядывался на барную стойку и подолгу пил. Его лицо при этом оставалось всё таким же спокойным, а эмоции нечитаемыми. Если бы Мингю не знал Вону долгие годы, то точно не заметил, что тот помрачнел.       Наверное, они с Ёнми расстались.       Вону допил виски и без интереса заглянул в пустой стакан, где трещал подтаявший лёд. Мингю не выдержал: резко хлопнул по столу и тут же поёжился от неловкости. Вону поднял вопросительный взгляд.       — Пошли, поговорим, — выпалил Мингю, вставая из-за стола. Вону удивился ещё больше. — Это не для чужих ушей, — добавил Мингю для убедительности.       Вону пожал плечами и стал хлопать по карманам в поисках кошелька.       — Я заплачу, — успокоил его Мингю. Вону только кивнул.              Выйдя на прохладную улицу, они спрятались под козырьком за зданием бара. С неба скудно накрапывало. Где-то копошились крысы, от мусорного бака несло гнилью. Так себе обстановка, если честно.       — Ты не поведаешь мне ничего нового, — сказал Вону, опередив Мингю. Тот опешил.       — Она всё рассказала тебе?       — Нет, просто я слишком хорошо вас знаю. — Вону грустно улыбнулся.       — И что ты собираешься делать?       — Не знаю, уйду в буддистские монахи и вы больше меня никогда не увидите.       Мингю тихо рассмеялся.       — Знаешь, мы же на самом деле никогда не разговаривали об этом. Наверное, если бы мы просто обсудили всё, то сейчас бы не было нужды вот так стоять здесь, — задумчиво добавил Вону.       — Так она тебе нравится? — поинтересовался Мингю.       Вону утвердительно покачал головой.       — И даже сейчас?       Вону, растерявшись на долгую секунду, кивнул.       — В любом случае, это больше не имеет значения, — проговорил он, спрятав руки в карманы брюк. — Если оказалось, что ваши с Ёнми чувства взаимны, то я не хочу мешать.       — Серьёзно? — усмехнулся Мингю. Его даже злило, что Вону так быстро от всего отказался. — Как ты, чёрт возьми, собираешься так жить?       — Почему-то тебя это волнует больше, чем меня, — эти слова прозвучали довольно резко.       — Я просто не понимаю тебя. Как ты сотрёшь это из памяти? Как ты будешь делать вид, что ничего не произошло?       — Ровно так же, как и вы с Ёнми, — твёрдо ответил Вону. Старая обида играла в нём.       Мингю замолчал, гневно закусив изнутри щёку. Вону глядел холодно и прямо, казался чужим.       — Мы были школьниками.       — И что? — бесстрастно сказал Вону. — К тому моменту это длилось не первый год. Я не решусь сказать, что ты слишком очевиден. Я скорее думаю, что раз уж твои постоянные попытки привлечь её внимание я заметил, значит и ты всё знал.       — Почему тогда ты не делал первый шаг? Ты бы мог опередить меня и не устраивать всю эту драму, — снисходительно проговорил Мингю.       — А почему тогда так не сделал ты? — с напором бросил Вону.       Мингю нахмурился.       — Я позвал тебя не за этим, — попытался уладить всё он.       — Не дави из себя благородство, — перебил его Вону. — Твоя виноватая моська и слёзные извинения ничего не изменят.       — Ой, знаешь ли! — взорвался вдруг Мингю. — Вот уж кто и давил из себя благородство всё это время — так это ты!       — Правда? — язвительно переспросил Вону.       — Чистейшая, дружище! Плевать, что ты не признался Ёнми в чувствах, серьёзно! Но ты запихнул язык в задницу, когда вы начали встречаться. Я не заслуживаю этого сокрального знания, да? Прости, я забыл, я же тупица Ким Мингю!       — Меня попросила об этом Ёнми.       — Меня тоже Ёнми попросила! — вскрикнул Мингю. — Но мы с тобой стоим сейчас здесь, потому что я нашёл в себе силы признать ошибку. Я хотел извиниться и признать, что облажался. Но ты, похоже, даже не собирался меня слушать.       — Что изменят твои слова?       Мингю вспыхнул, как сверхновая. От ярости он ударил кирпичную стену около головы Вону и резко схватил его за грудки. Мингю был и крупнее и сильнее, — возможно, поэтому Вону не сопротивлялся.       — Может быть, они ничего не изменят, — прорычал Мингю. — Пока ты будешь стоять, упершись рогом — так точно.       — Отпусти меня, — сказал Вону. Удивительно, как он сохранял поразительное спокойствие под угрозой удара по лицу.       Но Мингю не отпустил. Тогда Вону ударил его кулаком по лицу и отдёрнул за волосы. Скула вспыхнула болью, и Мингю тут же разжал пальцы. Вону сделал шаг назад, поправляя очки. Мингю со злости толкнул Вону в плечо, тот потерял равновесие и привалился к стене, стукнувшись затылком. Болезненного шипения было достаточно, чтобы привести Мингю в чувства.       Он попытался подойти, но Вону вытянул перед собой ладонь.       — Что тебе теперь от меня нужно? — совсем не хладнокровно крикнул он и поднялся на ноги.       — Вону…       — Оставь меня в покое, — бросил тот и ушёл.       Мингю ещё долго стоял под дождём.

      ***

      — Вы с ума сошли?! — крикнула на друзей Ёнми, ударив по столу ладонью. Вону не шелохнулся, а вот Мингю рефлекторно вздрогнул и сжался, как нашкодивший щенок.       Как хорошо, что последние посетители ушли пару минут назад, и никто не видел этой сцены.       — Что между вами произошло? — строго проговорила Ёнми, испепеляя Вону взглядом. Учитывая вчерашние события, странно, что он вообще пришёл.       Вону ничего не сказал. Он подтянул очки к переносице и сложил руки на груди, вопросительно глядя на Мингю. Ёнми тоже покосилась в его сторону.       Мингю закусил изнутри щёку и с видом заядлого хулигана произнёс:       — Тебе ли не лучше знать, Ёнми?       — Что я должна знать? — удивилась она.       — Ты не должна, ты это знаешь, — настоял Мингю и потёр синяк на скуле. — Мы с Вону повздорили. Из-за тебя.       Ёнми вытаращила глаза и оглянулась на Вону. На его лице застыло одно выражение, как на гипсовом бюсте. Понять, согласен он или нет, было невозможно: он молчал, как рыба.       Ёнми истерически ухмыльнулась.       — Из-за меня? — переспросила она. — Да что вы о себе возомнили?       Мингю удивили её слова, но он не подал виду — только поёжился.       — Я никогда не хотела, чтобы из-за меня кто-то дрался. Это унизительно! — С каждым словом она только сильнее злилась, а её щёки розовели. — Я человек, а не ваш трофей! К чему эти игры в перетягивание каната?       Она снова взглянула на Вону, ища в его глазах если не понимания, то хотя бы отклика. Но Вону молчал, будто и не слышал её и смотрел на подругу с исключительно скучающим видом.       — Но ты же участвовала в этих играх, — сказал Мингю тихо. Щёки Ёнми заалели.       — С чего ты взял?       — Ты же могла просто обозначить границы, могла сказать «нет, только дружба», и мы бы наверняка поняли. И не было бы этой конкуренции, тянущейся годами, и разлада бы тоже не было.       — Ты хочешь обвинить во всём меня, Гю? — вспыхнула Ёнми.       — Мы ссоримся из-за тебя, — гнул свою линию Мингю.       — Ах, прости, мне стоило разбить вам обоим сердце!       — Ой, какая ты благородная!       — Да! Да, я очень благородная! Я заботилась о вас, потому что я люблю вас обоих, вы мне оба дороги! Вы превратили нашу дружбу в бесконечное соревнование, а не я. Я терпела всё до последнего! Но если вы и сейчас продолжаете воспринимать меня как вещь, то всё что между нами было — огромная ошибка.       Выпалив это Мингю в лицо, она уже не оглядывалась на Вону. Развернувшись на пятках, она сказала:       — Покиньте заведение.       Вону быстро встал из-за стола, накинул тонкое пальто на плечи и снял со спинки стула зонт. Сделал он это с таким облегчением, будто весь диалог для него был скучным совещанием, где он просиживал штаны. Мингю вышел вслед за ним.       Вону остановился сразу за дверью, чтобы открыть зонт. Мингю встал рядом.       — Опять дождь, — пробормотал он, хлопнув себя по карманам. Когда Мингю только шёл сюда, на небе не было и тучки!       Вону оглянулся на друга скептически.       — Ты был резок, — сказал он, поднял зонт над головой и зашагал прочь.       Мингю не требовалось напоминание Вону, чтобы в голове обречённо пронеслось: «Ты дурак, Мингю».             

***

      И вот опять они сидели в баре, как ни в чём не бывало, пили и вели задушевные беседы о насущном. За окном продолжался дождь, домой бежали прохожие. Всё как всегда, разве что Ёнми исчезла, будто она им обоим приснилась.       Мингю опорожнил стакан и задумчиво уставился в одну точку. Вону с интересом взглянул на него.       — Что? — спросил он. Мингю уж хотел покачать головой, но вдруг всё-таки кивнул, будто самому себе, и выдал:       — Я только что Её видел.       — Тебе же было плевать, — подловил Вону.       — Ну, ты знаешь, как мне на всё плевать, — тихонько посмеялся Мингю, трепля влажную чёлку.       — Физически испытал, — кивнул Вону с лёгкой иронией в голосе. — И как Она?       — Не знаю, но, вроде бы, веселее, чем с нами, — пожал плечами Мингю. — Я, вообще, целенаправленно шёл в бар. Просто по пути в одном из окон магазина мне показалось, что я её увидел. Ну, я не ошибся. Она и вправду там сидела за столиком с каким-то парнем.       Вону невольно улыбнулся уголком губ. Чего можно было ещё ждать от остроумной Ёнми: из двух возможных путей, она протоптала себе третий.       — Мы встретились взглядами всего на секунду, но она посмотрела на меня так, что я всё понял. В нашем обществе она, мягко говоря, не нуждается.       Мингю заказал ещё джин-тоника.       — Не знаю, что ты мог понять, — сказал вдруг Вону. Мингю непонимающе нахмурился. — Мне кажется, она и сама себя не всегда понимает.       — К чему ты клонишь?       — Я не могу говорить за неё, как минимум потому, что не умею читать мысли. Но мне кажется, что она просто не думала, что всё зайдёт так далеко, а потом уже не хотела никого ранить. Знаешь, как ребёнок, который разбил мамину вазу и прячет осколки под кровать.       — А может она просто игралась с нами.       — А может просто игралась, — согласился Вону. — Но мы не можем отрицать, что и мы игрались с ней. Как-никак проще найти одного виноватого и скинуть на него всю ответственность, но, если разобраться, то в конфликте стороны всегда две, а правда где-то посередине.       — А ты, как великий старец, нашёл истину, — сказал Мингю и выпил.       — Нет, конечно. Я просто много размышлял. И мне показалось, что во многом именно соперничество подпитывало нашу «дружбу». Она догадывалась верно: в наших глазах она была трофеем. Предмет воздыхания, — несмотря на то, что вызывает какие-то высокие чувства, — всё равно предмет. А предметом хочется обладать, в случае человека — мысленно. Хочется нравиться ему, привлекать его, занимать его мысли, получать его любовь. Мы с тобой боролись за обладание предметом воздыхания и в борьбе забыли, что и она живой человек.       — Тогда как соперничество помогало дружбе? Мы все пересобачились по итогу — разве это правильный исход?       — Правильный это исход или нет — каждый решает для себя сам. Я говорю лишь о самой ситуации и пытаюсь рассмотреть её с разных ракурсов, — нравоучительно сказал Вону, сложив руки в замок. — Она тоже хороша. Как ты сказал, с ней никогда не было определенности. Сначала она пыталась разделить любовь поровну, но потом это превратилось в какую-то бесконечную череду обид и недомолвок. Тогда она с тобой, затем со мной, потом пытается устроить что-то параллельно. Не знаю, может, это был отчасти страх стать отвергнутой одним из нас, но сейчас она сама ушла. К чему тогда это?       — Знаешь, действия людей не всегда поддаются логике, — внёс наконец свою лепту Мингю. — Иногда они поступают на эмоциях: кто-то чаще, кто-то реже — всё в зависимости от характера и темперамента. Ты стремишься найти какой-то алгоритм в действиях, но его попросту не существует. Переверни свою теорию с ног на голову: сделай Её психопаткой, жадной до внимания и с маниакальным желанием получить любовь, как ощущение господства. Поменяется ли что-то? Нет. Итог один: она сидит с каким-то парнем в магазине, а мы пьём в баре и рассуждаем о мотивации её поступков.       Мингю проговорил это на одном дыхании, будто у него накипело. Похоже, не только Вону придавался рассуждениям всё это время.       — Ты прав, — коротко сказал Вону.       Мингю усмехнулся.       — Не льсти себе, ты прав лишь отчасти, — съязвил Вону, чтобы друг не зазнавался.       — О, да, мистер Большой Мозг, как я посмел задеть ваше самолюбие?       Вону рассмеялся.       — Не желаете поговорить о высоких материях? Или о теории относительности господина Эйнштейна?       — Ты слишком глуп для таких рассуждений, — с артистическим высокомерием сказал Вону, задрав нос.       — А ты слишком умён, чтобы объяснять глупому Мингю такие вещи?       — Умные люди с глупцами не общаются, — в заключение проговорил Вону.       Мингю хрипло рассмеялся и допил свой напиток.       — Я, честно говоря, всё равно скучаю по ней, — сказал он.       — Я тоже, — со светлой грустью ответил Вону.       Мингю взглянул на Вону с такой надеждой, что стал похож на ребёнка, внемлющего словам Санты.       — И ещё… — как-то неуверенно сказал он, нахмурившись. — Ты прости меня, ладно? Я был ужасен.       — Ты просто дурак, Мингю, — легко откликнулся Вону.              Из бара они вышли вместе и не хотели расставаться. Мингю был не против переночевать у Вону: столько хотелось обсудить, да и просто поговорить по душам.       На улице шёл сильный ливень. Тяжелые крупные капли сыпались с неба, стекали с крыш и гофрированных железных козырьков, неистово стучали в окна. Большие лужи, как кляксы, растекались по асфальту и уходили в люк. Водосточные трубы загадочно гудели и потрескивали.       Мингю оказался смелее. Хулиганисто шмыгнув носом, он шагнул под дождь и остановился. Вода всё лилась и лилась с неба, моча только обсохшего Мингю. Он, прищурив один глаз, обернулся к Вону и зазывающе махнул рукой.       — Давай, водичка тёплая, — добавил он, широко улыбаясь.       Вону встал около друга, прикрыв веки. С глухим звуком капли окропили лицо (Мингю не соврал: дождь и правда тёплый), покрыв то влагой, а очки — мелкой мерцающей в свете витрин росой. На лице Мингю тоже появились похожие — крохотные и серебристые повисли на ресницах, как скупые слёзы.       Одежда мокла и тяжелела, но Вону это не волновало. Почему-то под этим тёплым проливным дождём он чувствовал себя даже свободнее, чем в тот день, когда они с Мингю и Ёнми бежали вдоль по улице, как дети, играющие в салки. На душе наконец было спокойно, будто весь тот груз обид, недомолвок и в одночасье неудачной влюблённости, свалился с плеч. Вону отпустил свою Ёнми, бегущую по лужам в балетках и чёрном платьице-рубашке.       Вону вдохнул полной грудью. Как только он открыл глаза, первое что он увидел — счастливое лицо Мингю. Тогда он улыбнулся ему в ответ.       Мингю по-братски перекинул руку через плечо Вону и притянул того за шею, столкнув их лбы. Вот так, в обнимку, пьяные и довольные, они направились к дому Вону.

***

      Переступив порог, Вону впустил Мингю и закрыл за ним дверь. В квартире было долгожданно тепло и сухо. Вону включил приглушённый свет и стряхнул ботинки.       Он предложил Мингю переодеться.       — Нет, не стоит, — тихо ответил Мингю, вешая промокший до нитки плащ на крючок.       Вону зашёл в свою комнату, вернулся со стопкой одежды и молча положил её на туалетный столик перед Мингю. Тот уж хотел возразить, но на деле лишь застенчиво покачал головой.       Вону почти не изменился. Он всё так же был «во всеоружии», держал всё необходимое под рукой и мог уладить что угодно.       Эти черты оказалось так легко заметить, что Мингю про себя удивился, почему он не видел этого раньше. Всему виной, конечно, была их безмолвная холодная война. В конкуренции редко задумываешься о личности своего соперника, скорее мечтая как можно быстрее обойти его и подавить: злость слепит глаза и затуманивает разум.       Сейчас Мингю не испытывал ни злости к Вону, ни вины перед ним. Мингю был благодарен другу за это, ведь в который раз его терпеливая и всепрощающая натура спасла их дружбу.       Конечно, Мингю всё ещё обижался на Ёнми. Он был не готов яро оправдывать её поступки, как это делал Вону, и уж точно не хотел прощать. Возможно, со временем эти чувства пройдут, оставшись лишь лёгким неприятным осадком на дне души, и Мингю за себя станет так стыдно, что аж смешно, но явно не сейчас. Пусть Ёнми остаётся в прошлом: в залитых солнцем детских воспоминаниях, розовощёкой юности с привкусом шоколада, запахом крепкого джин-тоника и сигаретного дыма. Мингю однозначно будет скучать, но надеяться на возвращение — нет.              Переодевшись, они устроились на диване в гостиной. Мингю в одежде Вону было немного тесно, но вполне терпимо: по крайней мере ему не пришлось дрожать от холода и сырости.       Они ели солёные крекеры и пили газировку, как в старые-добрые времена, когда после школы их троица заглядывала в интернет-кафе. Вону щёлкал каналы по телевизору, отвлекаясь на короткие разговоры с Мингю. Один раз он остановился на одном из немногих местных телеканалов, чтобы послушать прогноз погоды. Согласно ему, всю следующую неделю будет ясно и стоит ждать потепления. Вону на эти слова лишь ухмыльнулся: в их городе жди сюрпризов.       — Слушай, ты видишь хоть что-нибудь? — сказал вдруг Мингю с улыбкой, заметив, что на Вону нет привычных очков.       — Нет, я наблюдаю парад цветных пятен, не мешай, — пробурчал Вону в ответ, откидываясь на спинку дивана.       Он выглядел по-домашнему уставшим: в клетчатых штанах с пузырями на коленках и растянутой футболке с раскрошенным принтом какого-то мультяшного персонажа. Видеть Вону без очков было в новинку, и Мингю невольно подмечал крохотные детали внешности вроде шрамов от подростковых акне, проклёвывающейся щетины и крохотного шрама на верхнем веке.       Из-за тусклого желтоватого освещения в комнате, казалось, было тесновато. Однако это нисколько не мешало воцарившейся тёплой, почти семейной атмосфере, в которой можно было выдать всё самое сокровенное и обсудить то, чего не обсуждал ни с кем.       — Ты влюблялся в кого-нибудь, кроме Неё? — вдруг спросил Мингю.       Вону сначала не понял, о ком друг говорит, а затем вспомнил.       — Нет, наверное, — подумав, пожал плечами он. — А ты?       — Я тоже нет, — вздохнул Мингю.       Вону подумал с полминуты.       — Знаешь, мы же сначала влюбляемся в идеальный образ человека, а потом в него самого, — добавил он с задумчивым видом. — Может, мы и искали кого-то, но подсознательно. Может, ещё найдём. Не вижу повода сокрушаться.       — Я тоже, — согласился Мингю, неловко почесав затылок. — Я просто немного побаиваюсь, что просто использую кого-то, чтобы не чувствовать себя таким подавленным, и сделаю этим больно. А в чём этот человек виноват? Он же этого не заслужил…       — Никто не хочет быть пластырем для души, — зачем-то вслух сказал Вону. Мингю медленно покачал головой.       Воцарилось неожиданно неловкое молчание. Вону сомкнул губы в тонкую нить и нерешительно сел ближе к Мингю.       — Другое дело, когда у людей одна беда, — хрипло завершил Вону и даже с лёгким вызовом во взгляде посмотрел на друга.       Стыдно признать, но у Мингю спёрло дыхание. Он слегка испуганно, но в месте с тем с любопытством, глазел на Вону. Всего на мгновение взгляд Мингю переметнулся на его губы, и что-то в груди болезненно сжалось.       Мингю коротко чмокнул Вону в губы и тут же отпрянул, с опаской заглядывая другу в лицо: выясняя, не понял ли он что-то неправильно.       Но Вону, кажется, не злился. Его шея и кончики ушей немного покраснели, но это Мингю списал на смущение.       — Дурак, — тихо бросил Вону, давя застенчивую улыбку на лице. Мингю собрал всю волю в кулак и притянул Вону за плечи, сталкиваясь губами.       Осознание озарило Мингю, как резкая и яркая вспышка света: Вону по-настоящему любил его. Это стало понятно без лишних слов. Никто не знал Мингю лучше Вону, никто не понимал его лучше, чем он. Вону всегда был рядом и нередко притеснял себя ради комфорта Мингю.       Но, что самое важное, чувства Вону были взаимны. Мингю долго гасил в себе это, преумножая гнев и полностью отдаваясь бессмысленному соперничеству, но теперь спокойные минуты не кажутся затишьем перед бурей. Мингю наконец смог прислушаться к себе.       Он отстранился и с надеждой заглянул Вону в глаза. Тот лишь мягко улыбнулся. Издав странный писклявый звук, похожий на скулеж пса, Мингю лёг Вону на плечо, крепко зажмурив глаза.       Они нашли утешение друг в друге.