Приторно сладкий парфюм

Запах её духов не спутаешь ни с чем. Они были приторно сладкими, настолько, что лишь от одного дуновения их, воротило так, что хотелось и вовсе избавиться от своего носа. Они были явно дешевыми, купленными где-то в переулке, у черт знает кого. Но даже несмотря на это, она ими продолжала пользоваться, быстрым движением пальцев, элегантно пшыкала этот дрянный парфюм на свою шею и ключицу. Этот запах был крайне пахучим и он оставался с тобой неделями, даже после её ухода и нечастых визитов.Всегда открывал форточку до конца, когда она приходила,чтобы хоть как-то уменьшить эту вонь. Он пропах ею с ног до головы, этот запах он не забудет никогда, даже если бы и сильно этого хотел. Но от неё так же пахло сыростью. Сыростью кирпичей и плиток, что впитали в себя эту влажность. Сыростью капающих капель, что стекали вниз с старых и местами дырявых крыш этих зданий.Сыростью этих улиц, в которых она существует и живёт. Она была сырой, не горячей, не холодной, а именно сырой и вязкой. Терпкой и склизкой, липучей и крайне надоедливой. Девичьи движения были плавными и четкими, взгляд был будто неживым даже, несмотря на присутствие ярких и горящих бликов. Она всегда была воплощением таких мест, быть может потому и вела себя так. Потому что другого не умеет совсем. Потому что только на это и способна. Её пальцы тёплые, не горячие, не слишком холодные. Её сердце бьется как надо, не медленно, но и не слишком быстро. Улыбка её провоцирующая, легкая и соблазняющая. Волосы её, слегка побледневшие, блонд ей не идёт от слова совсем. Помада ярко красная, выделяет ее пухлые губы, но выглядит это ужасно, абсурдно. Она прикрывает свои помутневшие глаза,цвета стекла от разбитой бутылки, ресницы чуть дёргаются, а несчастная дешёвая тушь немного сыпется с них. Смех её был гадким, охрипшим и тихим. Никогда она громко не смеялась правдиво, лишь фальшиво выдавливала из себя этот звук, что с годами стал идеальным. Да, у неё не было будущего, впрочем, как и у этого места. Она гнила заживо, но даже не смела и дернуться, прикрывала глаза и просто рвано вздыхала. Итак раз за разом. Её кожа не мягка, не душистая и уж точно не гладкая. Её кожа покрыта шрамами и ссадинами, синяками и кровоподтеками, которые она прячет под огромным количеством тонального крема. Все тело изуродованно, на ней ни одного живого места. И даже когда крепкие и потные руки сжимают её изувеченную шею, перекрывают малейший шанс на глоток воздуха, она покорно лежит и сжимает челюсть. Терпит. Впрочем, как всегда. Когда веревка туго перевязывает её, когда давит так, что точно, останется огромный синяк, она все равно спокойно лежит и прогибается на встречу, тянет руки вперёд и стонет. Терпит. Не шелохнётся, не посмеет возразить, и даже не пискнет. Она молчит, но все так же мнимо улыбается, не отрывает своего взора от чужого лица, с кровью на руках лихорадочно поглаживает чужую ей щеку. И вновь сжимает челюсть от боли, от изнуряющей её плоть боли. Её голос тих, он охрипший. Даже когда она пытается, старается хоть чуть-чуть показать что этого достаточно, на неё не посмотрят. Терпит и томно вздыхает. Знает, что это действительно обреченная идея. И даже тогда, от неё веет шлейфом приторно сладкого запаха духов.