мона лиза по-мытищински

Как только гаснет свет — город засыпает. Закрывает глаза, зевает, расставив руки в стороны, опускается на мягкий матрас и накрывается одеялом — тонким или пуховым. Натягивает до носа или оставляет ткань прикрывать только ноги. Под закрытыми веками пляшут мутные картинки — это традиционные сюжеты перед сном. Фантазии о своей жизни, которые вряд ли когда-нибудь осуществятся; придуманная ветвь истории у любимого персонажа, выдуманные фильмы с необычными героями. Всё, что угодно — это самые разные представления, с самыми разными людьми и существами. И когда город засыпает — просыпается одиночество. И голод, конечно, куда без желания прошерстить холодильник. Но одиночество — сука — затмевает любые другие чувства. Оно змеёй забирается внутрь и разъедает всё, что видит на своём пути. И даже если змеи так не делают, эта — особь необычная, со своими приколами. Ладони требуют сжать тело близкого душе и разуму человека, сердце в груди хочет подстроиться под чужое и биться в унисон. Это не атмосферно, это больно — сидеть одной в маленькой квартире и плакать от того, что рядом никого нет. Ни кота, ни собаки, ни молчаливых рыбок в аквариуме. Есть только вода, и та — солёная, стекающая на пол по красным щекам. Рыжая и ржавая течёт прямиком из крана — к нему страшно прикасаться, а к слабой струе цвета охры — и подавно. Настя хлюпает носом и тянется за сворованными в торговом центре салфетками. Сопли текут не переставая, и помочь сможет только закруглившаясь грусть, но сегодня — на слёзы прёт. Нужно несколько минут на самый сложный эпизод, потом станет легче — по наклонной, вниз с горы — эмоции постепенно стихают. Чёрная толстовка любимого — самого большого размера — хорошо согревает. Её плечи болтаются в районе локтей, а внутри, вместо огромного пространства между телом и передней стороной, втиснулись согнутые ноги. Кафельный пол морозит не только ступни, но и тело в целом, а особенно — больные коленки. Удобно залезть всем телом в одну вещь, и сидеть, нахохлившись снегирём на снежной ветке. Девушка часто моргает, прогоняя новую порцию влаги. Бывают вечера, когда не можешь остановиться и вытаскиваешь изнутри все накопленные эмоции. Но зачем останавливаться и куда-то спешить, когда впереди восемь часов официального сна, после — уже по договорённости в исключительных случаях. Работа ждёт под окнами и нетерпеливо отсчитывает секунды до девяти утра, когда можно будет с ноги ворваться в грешную жизнь и заставить собой заниматься. Утром нужно собраться в кучку, рассеять внутреннюю тучку и пойти спокойно проживать очередной день. До вечера, пока единственная чашка дома не будет сиротливо наблюдать из раковины за тихим ужином девушки. А потом к ней — к чашке — присоединиться вилка и тупой нож. Локти упираются в согнутые колени, а ладони — в лоб. От нажатия на нём появятся красные отпечатки, а ноги рано или поздно затекут, но эта поза кажется комфортной. Рядом, на столе, тёмным экраном вверх валяется телефон, не подающий признаков жизни. Чашка с чайным пакетиком, заваренным в третий раз, наполовину полная. Или пустая — тут уж как посмотреть, но крепкая заварка на дне намекает, что её не допьют, и из-за этого факта чашка опустошенная. Ночная Москва прекрасна, но вид из окна не позволяет насладиться красотами столицы. Под окнами — то ли теплицы, то ли морг; между ними — длинная дорожка, покрытая серым шифером, она уводит в светлое будущее — к покосившейся крыше дома напротив. Сюда постоянно падают бутылки и камни, а внизу, прямо под окнами, обосновался склад окурков. Мило, дёшево, удобно — всё, что нужно для нормальной жизни, здесь есть. Только вот человека на стуле напротив — нет, а ведь так хочется увидеть живую улыбку. Телефон пиликает и коротко вибрирует — сообщение в инстаграме. Матвиенко поднимает тяжёлую голову с рук, непонимающе смотрит на загоревшийся экран — не показалось ли? — но гаджет не трогает. Наверняка какая-нибудь глупая рассылка, общая отметка в рабочем чате, пришедшие пятьдесят рублей от Арсении — она должна была за пирожок с вишней. Девушка мигом теряет интерес к внезапной активности в телефоне, хочет вернуться в прежнее положение, но — голень простреливает болью. — Да что ж такое-то, — шепчет девушка, растирая мышцы до горящей кожи. — Когда-нибудь развалюсь на кусочки, а то слишком часто всё болит. Настя вздыхает, выпрямляя ноги до натянутых коленей. Под ними жжёт, но слабо — просто немного неприятно. Семь лет художественной гимнастики до сих пор напоминают о себе, и не сказать, что это плохо. Наклоняется вперёд, всё ещё сидя на стуле, и касается подушечками пальцев стоп — левая лопатка начинает ныть. Массаж может помочь не скукожиться, но сумасшедшие цены и отсутствие денег нежно просят уделять внимание больной спине. Телефон снова издаёт звуки, но они не похожи на шум океана. Приходится перестать изображать из себя степлер и разогнуться. На телефон пришло новое сообщение, нужно посмотреть — вдруг там что-то важное. Редко чужое внимание — даже рекламное — так часто стучится девушке на почту. Это хранилище фотографий и моментов о жизни знакомых незнакомцев. Значок приложения высвечивается в строке уведомлений, прямо над оповещением о сильных осадках и предложении магазина с зимней одеждой получить скидку в двадцать процентов. Матвиенко удивлённо вскидывает брови, сразу же принимаясь рассуждать, кто, почему и зачем пишет в такой соцсети. Электронные часы на микроволновке показывают час двадцать ночи — не лучшее время для душевных бесед. Пароль — четырёхзначное число, заученное наизусть еще в далёком детстве. Дата рождения отца, число и месяц — почти одинаковые, — нужно только поменять цифры местами. Мелькает фото на обоях — дождливое место в неизвестной локации, палец смахивает влево два раза и тыкается на иконку инстаграма. Не обращать внимание на вечно зависшие вверху экрана кружки — чужие истории в цветных ободках — уже привычка. Не листать ленту, а сразу переходить к публикации новой фотографии — тоже. Про себя говорить интересно, слушать чужих — может, тоже, но истории без твоего участия не цепляют так сильно. Они могут быть чудными, невероятно интересными, неожиданными и необычными, но испытать эмоции от просто рассказа — получится, но они не будут яркими. Соцсети построены на том, чтобы делиться своей жизнью и следить за чужой — пусть это не так занимательно. Люди любят говорить про себя, но не хотят слушать других. И, возможно, от этого все проблемы. Над значком директа цифра два в красном кружке. Девушка открывает чаты и тыкается в верхнее сообщение. Аккаунт с красивым ником, но пустым профилем — Матвиенко сразу переходит туда, даже не зацепив взглядом сообщения. Лишь на аватарке можно разглядеть настоящий рисунок — натюрморт с творческим беспорядком художника. Изображение маленькое, но Настя разглядывает детали, вглядываясь в кружок. Затем возвращается в чат, и углубляется в чтение, беспокоясь из-за обилия текста. mytischi 1:17 Здравствуйте, Анастасия! Прошу прощения за беспокойство в столь позднее время. Перейду к делу: я художник. Занимаюсь этим уже долгое время, практикую роспись как больших полотен, так и совсем маленьких. У вас очень необычная внешность, которую хотелось бы запечатлеть на одной из моих картин. Приглашаю Вас в мою творческую квартиру, где мы вместе создадим новый шедевр для Музеона. Это Мытищи. mytischi 1:19 Понимаю, что моё предложение может звучать странно, но прошу — не бойтесь. Я вышлю примеры работ и расскажу про себя в случае вашего согласия:) Матвиенко чувствует себя героиней ситкома, когда поднимает голову и смотрит в сторону — на воображаемую камеру. Она записывает всю смесь эмоций, от приятного удивления — необычная внешность! — до смятения и лёгкой боязни. Человек с пустым профилем, одной единственной аватаркой и ником с местом жительства — или любимым городом, предлагает поехать к ней или к нему домой, чтобы стать натурщиком. «Это интересно» — мелькает мысль, но здравый смысл закрывает глаза и решает проигнорировать. Он вообще улетает в отпуск, и оставляет девушку наедине со своими заманчивыми, чуток ебанутыми идеями. Одинокая душа почти силой требует острых ощущений, а внезапных и спонтанных знакомств очень не хватает. Через переписку хорошо можно разглядеть человека и узнать его уровень адекватности. Телефон — это как зеркало. Мы смотрим в экран и пишем сообщение, а наш собеседник с другой стороны наблюдает за действиями и потоком мыслей. Хочется движа. Просто сорваться и поехать к незнакомцу с единственным условиям — хотя бы чуть-чуть узнать его поближе. Тревоги нет, как и паники — удивительно, но спокойствие не напускное. Себе Настя доверяет больше всего, поэтому прислушивается к растекающемуся по организму умиротворению. Ситуация странная, ситуация нетипичная и должна напрячь, но — не напрягает. Ведь это не просто новые люди в списке контактов, это — воспоминания. Это — чисто теоретически — обновление в кругу хороших знакомых, ведь Матвиенко себя знает — она найдёт общий язык, может, не с кем угодно, но с большинством. Если ей пойдут навстречу — можно сойтись на середине пути и обняться. Так почему нет? Если хочется общения, человек кажется приличным, а бонусом — собственный портрет на холсте. Настя в изобразительном искусстве ничего не понимает, но всегда восхищается художниками — невероятные люди, создающие шедевры из пустоты.

beznasty

1:29

Привет. Я совсем немножко подумала, и решила, что хотела бы попробовать. Только я хочу, чтобы ваше творчество было для меня сюрпризом, поэтому давайте без примеров работ? Никогда не была натурщиком, но примерно представляю, что делать. Просто стоишь в нужной позе сутки?)

mytischi 1:33 Вроде того :) Если Вы правда согласны, может, начнём уже завтра или в ближайшее время? Планирую масштабную работу, она может и пять лет создаваться. Теперь про меня: меня зовут Елизавета, мне двадцать три, и я очень люблю котов. Пол дома заставлено портретами моей кошки, я её большая фанатка.

beznasty

1:35

Любовь к котам — это плюс к доверию. Кошка у Вас дома — и я почти готова выехать прямо сейчас.

Настолько масштабную? Нам с Вами нужно будет проводить много времени вместе)

Сообщение улетает получателю, а затем Настя вдруг понимает — она флиртует. Собственными руками флиртует с девушкой, с которой общается по сети десять минут. Не зная ровным счётом ничего, как о человеке, но почему-то узнать хочется больше. Никогда такого не было, и продолжения «и вот опять» — не будет, потому что случай и в правду единичный. Спустя пять минут молчания приходит ответ, и Матвиенко кусает губы, возвращаясь в диалог. mytischi 1:40 Если Вы не против, то я только за. Может, не только пять лет, но и всю жизнь будем вместе) Настя хихикает тихонько, ставит лайк на сообщение, но ничего не отвечает. Наверху высвечивается многозначительное «печатает»; иногда надпись пропадает, но затем снова появляется. Либо Елизавета пишет и стирает, в неуверенности — стоит отправлять или нет. Либо тщательно подбирает слова. Всё же ей нужно быть предельно аккуратной, чтобы не испугать девушку. Любое неправильное движение, и есть шанс попасть в блок. Матвиенко зевает; поворачивается к микроволновке посмотреть время — часы в телефоне перед носом остаются незамеченными. Твёрдый стул плохой друг для задницы, приходится нехотя встать и отправиться в спальню — сидеть уже невозможно. Кружка с недопитым чаем остается на столе, даже не перекочевав в раковину. Мягкая кровать заботливо принимает в свои объятия. Одеяло остается скомканной горой валяться у ног — в квартире тепло, а под лишним слоем ткани запросто можно свариться. mytischi 1:45 Уточню насчёт встречи. Постараюсь сделать всё, чтобы вам было комфортно. Прикреплю сейчас селфи из комнаты с работами, вам так должно стать спокойнее. В доказательство, что настоящая, я девушка, и я правда художник. И не от слова худо! Если решение остаётся прежним — очень рада, и мне кажется, мы сработаемся. Как там сейчас принято говорить? Схожие вайбы? Мне кажется, мы смогли бы даже подружиться, а может и стать чуть больше, чем хорошими подругами. Сообщение остается непрочитанным висеть на панели уведомлений. Матвиенко успевает прочитать его, до того как текст убежит с основной картинки, и немного подвисает. Чуть больше, чем хорошими подругами? Замечательными, офигенными, опупенными, супер-нереально хорошими подругами? Адриан Агрест из мультика про супер-героев одобряет. В любом случае, даже со всеми намёками и флиртом — это просто шутка. Пока без плавного градиента в реальность, ведь сначала — нужно пообщаться не буквами в мессенджере, а голосом, находясь рядом с собеседником. Лиза действительно присылает фото. Девушка смотрит в камеру, прищурив один глаз, улыбается тоже на одну сторону — чуть закусив губу. Длинные волнистые волосы спадают по плечам, скрываясь за нижней границей кадра; чёлка — чуть более кудрявая, довольно длинная, разделена по сторонам. Фон на фотографии — комната, утонувшая во всех цветах радуги. Настоящая мастерская — мольберты, белые разрисованные стены, стеллаж с выглядывающими белыми листами. Всё такое яркое, красивое, что Настя невольно начинает разглядывать каждую деталь — интересно же. Появляется желание понаблюдать за работой художника. Посмотреть за эмоциями, плавными движениями кисти или резкими мазками. Сосредоточенным лицом, высунутым кончиком языка или плотно сжатыми губами, собранными в тугой хвост волосами, чтобы никакая прядка случайно не ополоснулась в краске.

beznasty

1:51

Откровенно говоря, я залипла. Не комната, а мечта маленького непоседливого ребенка. И моя тоже. И Вы очень красивая!

1:53

Насчёт встречи — однозначно да. Никогда не общалась с художниками напрямую, а теперь я заинтересованна по полной, и вами, и вашим творчеством. Завтра я свободна после шести — работа, увы. Можно ли будет приехать?

mytichi 1:55 Да, конечно. Позже скину геолокацию и туториал, как разобраться в наших домах. Буду ждать! Остаётся только надеяться, что после работы силы не покинут окончательно, и их останется хотя бы на донышке — чуть больше, чем заледеневшего чая на кухне. Настя снова зевает, чувствуя накатившую сонливость, и переворачивается со спины на бок, быстро отправив короткое «доброй ночи».

***

Будильник сходит с ума, пока Матвиенко во сне не может выявить источник раздражающего звука. На третьем повторе мозг сдаётся и перестаёт затягивать в липкую паутину сна — машет рукой с уставшим «делайте, что хотите». Знает ведь, что с таким количеством отдыха весь день будет тяжко, придётся постараться, чтобы не вырубиться где-то в метро. Настя мычит что-то неразборчивое, но явно матное — каждое утро в этом доме начинается одинаково. Пять стадий принятия неизбежного, много нытья и недовольства, законные десять минут «на полежать» в кроватке, заранее вычтенные из общего времени для сборов. Ворочаясь под всё таки натянутым ночью одеялом, запарившись до промокшего тела, девушка закатывает глаза под закрытыми веками. Горячий чай или кофе — вечная диллема утра. Настя открывает ящик, смотрит некоторое время на поставленные в ровные ряды чайные пакетики, но не достаёт ни один. Отходит к шкафчику над раковиной, где скопились всевозможные растворимые штуки — от овсяной каши в пакетиках, до миски мёда. Банка с растворимым кофе сама оказывается в руках — она чувствует, что необходима. Остатки вчерашнего чая понуро стекают в слив. Стакан споласкивают; по внутренним стенкам два раза проходят едва мыльной губкой — средство нужно экономить, — а следом всю пену смывает вода с остатками ржавчины. Матвиенко выполняет эти действия даже не задумываясь, на чистом автомате по древней привычке. Две ложки кофейных камушков, сверху — много сахара, капля сгущенки и сливки. Кнопка на ручке чайника с щелчком опускается, призывая технику работать. Чайник гудит, вода бурлит, раскачивая и сострясая гаджет на хлипкой подставке. Настя кружится по кухне: не хочет сидеть на стуле ровно, дожидаясь живительного напитка. Хлеб, сыр, колбаса и сливочное масло — идеальный набор для кусочничества. После завтрака жизнь кажется ярче и слаще. Играет роль и переслащенный кофе — половина третьей ложки сахара явно была лишней. На обеденном перерыве нужно купить шоколадку, иначе мозг совсем откажется работать – он и так обиделся на ранний подъем. Не всегда наши желания можно исполнить, даже если очень сильно хочется, поэтому девушка просит голову выдохнуть, вдохнуть, и начать активно работать. Автобус до ближайшего метро приходит на семь минут позже, что не сильно меняет ситуацию. Просто придётся чуть быстрее бежать по переходу между станциями, и ускорить шаг на пешеходном отрезке пути. Сесть, конечно, не получается — толпа внутри, толпа снаружи, и ровно ноль свободных квадратных сантиметров. В метро, в отличии от наземного транспорта, обдувает ветерок от проносящихся мимо поездов, а приоткрытые окна внутри несущегося вперед состава помогают не отключиться на месте от духоты. Настя приваливается к поручню — впивается ладонью в железную палку на уровне глаз и прижимается мокрым лбом к пальцам. Главное — не схватить мигрень, иначе день насмарку, а вместо желания хотя бы оказаться дома и выпить таблетку, преследует только одно — снять, нахрен, собственную голову с плеч и оставить её проветриваться. Чтобы все болячки с первым порывом ветра улетели на север — или на юг, запад и восток — стороны света непринципиальны. После дороги на работу заниматься делом не получается. Первые полчаса всегда подготовительные; можно позволить себе немного халтурить, разговаривать, даже заглядывать в телефон. А дальше начинается запара, и вот перед ней нужно попытаться надышаться, но, конечно, никогда не выходит. Настя нервно улыбается, когда смотрит на часы, и ставит чёрной ручкой на запястье точки. Девять точек — рабочий день закончен, каждые шестьдесят минут безумно приятно выводить эту жирную штуку, но после — на неё невозможно смотреть. Слишком грустно, что сестренку рядом можно будет нарисовать через час, и ждать так долго и муторно. К вечеру ноет тело, а не голова. Болят колени, горят пятки, стреляет лопатка — полный набор. Настя сжимает губы в тонкую полоску и хмурит брови, наплевав на будущие морщины. Чёлка намокла от пота, и волосы сосульками свисают вниз. В таком виде негоже идти в гости — встреча с художницей из Мытищей никуда не делась. Но мыть голову в раковине непонятно чем, чтобы все старания — и деньги — потраченные на дорогие качественные шампуни, ушли насмарку? Через несколько десятков минут заканчивается смена. Живот урчит в голодном припадке, ноги подкашиваются, внешний вид оставляет желать лучшего. Настя понимает, что нужно выбирать — либо никуда не ехать, либо побыть наглой незнакомкой и попросить душ и ужин. Заказать еду не проблема, наверняка помыться — тоже. Но одно дело встречаться по делу — ради искусства! А другое: вместо своих прямых обязанностей — стойки истуканом в одной позе, — просить принять как постоянного жильца. Была не была, и вечное «почему бы и нет», а ещё пропавшая в школе стеснительность подталкивают попросить Лизу помочь с исправлением плачевного состояния организма. Короткое сообщение улетает к получателю, и почти сразу оказывается прочитанным. Настя откладывает телефон и прибирается за рабочим столом; выполняет всякую мелкую, но обязательную работу, пока ещё законные пять минут нужно находиться на месте. Когда Матвиенко выходит из здания, счастливая и довольная — позади очередной день и плюс одна тысяча двести рублей к зарплате. На улице дышится легче; становится спокойнее и прохладнее — жуткая духота больше не пытается свести в могилу. Настя, как может, поправляет чёлку — из-за сальных волос она ровная и мокрая, а ещё постоянно лезет в глаза из-за отсутствия объема. Ответ от Лизы приходит быстро, и самое главное — он положительный. «Да, приезжай, да напою-накормлю-нарисую — любой каприз за ваше присутствие в моей квартире» — на душе приятно, сердцу — тоже. Девушка получает всё больше уважения, репутации и любви в глазах Насти, а она просто так статами не раскидывается. Исключительное дело — получить всё это разом, не видевшись и не общавшись толком. Лиза уже на девяносто семь процентов замечательный человек, другие три процента сольются с остальными после душа. Его сейчас очень не хватает, как и кусочка абсолютно любой еды. Шоколадный батончик с обеда переварился ещё до обеда, поэтому сейчас пустой желудок обиженно ворчит — с каждой минутой всё громче и громче. Думает, что его никто не слышит, хотя на самом деле окружающие отчётливо могут разобрать, какую серенаду он исполняет. Шум метро заглушает всё остальное. Сейчас подземка, потом — снова автобус. Сколько денег уходит на транспорт, такие суммы даже на еду редко тратятся. Если бы в кошельке было на десяток тысяч рублей больше после выдачи зарплаты, Настя бы ни за что не отказывала себе в удовольствии, и постоянно брала такси. Комфорт — это важно, — иногда бывает даже дешевле. Но пока финансы не позволяют, приходится тратиться на общественный транспорт. Как бы много не выходило — всё же меньше, чем на чужом автомобиле с личным водителем. Цены в Москве никогда не перестанут пугать. Днём Лиза действительно прислала адрес с чёткой инструкцией, как не заплутать среди домов. Топографический кретинизм — штука опасная, может завести в совершенные ебеня, поэтому всегда лучше перестраховываться. Автобус появляется у остановки спустя десять минут ожидания. Еще пять водитель курит, задумчиво глядя в даль, забив на расписание и пассажиров. Никто не возмущается, не идёт тушить сигарету об него же — все, видимо, уже привыкли и смирились. Когда мужчина наконец выруливает на дорогу с загруженным салоном, невыносимое желание просто лечь достигает своего апогея. Люди всё ещё массово добираются домой, поэтому снова приходится забиться в угол и слиться с толпой. Сорок минут такой бани — если повезет, и не будет пробок, — и ноги отсоединяться от тела. Пятки уже горят, спину клинит, но приходится вжаться в поручень. Время ползёт ровно с такой же скоростью, как автобус по загруженной дороге — тягуче и медленно.

«Скорее минуты летите, чтобы я вас не заметил»

Через грязное стекло маршрутки, покрытое слоем засохшего песка, видны низкие пятиэтажки. Если верить картам — маршрут почти закончен, и уже скоро перед глазами появится нужная остановка. Свежий воздух на улице манит и дурманит, а ещё — в наглую дразнит. В автобусе, по ощущениям, его нет вообще. В любых вариациях — и свежего, и грязного; вообще любой, и тот отсутствует. Настя пробирается через заросли людей, извиняясь на каждом шагу. Случайно задевает чей-то пакет ногой, чуть не врезается в женщину, и сама попадает под раздачу — мужчина, который тоже собирается выходить, подталкивает в спину, только увеличивая шанс нырнуть носом в пол. Ещё и помыть его: автобус так качает, что лёжа можно проехаться по всему салону. Когда шедевр русского транспорта останавливается, и Матвиенко выбирается на свободу — хочется выть волком. От усталости, от злости на прекрасные дороги, забравшийся в дальние дали город. Сейчас нужно вдохнуть — свежий! — воздух, посидеть на разваливающейся скамейке на остановке, а потом уже с обновившимися силами идти искать нужный дом. Матвиенко именно так и поступает. Даёт себе передышку в пару минут, бездумно наблюдает за отчаливающим автобусом и тем самым мужчиной, что чуть не свёл их обоих в горизонтальное положение — лицом в пол. Он натягивает капюшон до носа, запускает руки в карманы и вальяжной походкой движется в сторону леса. Или парка, сильно заросшего сквера, поляны с натыканными деревьями — не разобрать. Это уже заставляет напрячься. Мытищи встречают прохладным ветром и заходящим солнцем. Здесь красиво. Стоит только немного приглядеться и откопать внутри себя любовь к такой эстетике. Не все ведь любят роскошные дворцы Петербурга, уютные улочки Европы; привлекать могут и самые обычные однотипные дома. Спальные районы, на самом деле, очень разные, и в каждом есть что-то особенное. И, снова — нужно это «что-то» просто разглядеть. Матвиенко находит в себе любовь к панелькам, и улыбается — дышать становится проще. И дело, конечно, в приятном прохладном ветерке, ни капли не спёртом воздухе, и отсутствии рядом людей, особенно в считанных миллиметрах рядом с собой. Девушка вздыхает, поднимаясь с насиженного места — после тех условий, в которых пришлось находится в маршрутке, скамейка кажется очень комфортной. Навигатор вежливо напоминает о своём существовании — тётенька из телефона голосом подсказывает, через сколько и куда нужно повернуть. Настя не перечит — следует указаниям, идёт ровно по выстроенному маршруту. Девушка закидывает голову назад — так удобнее смотреть на дома, и шлёпает босоножками по асфальту. Людей на улице не много — неужели все сидят по домам? Погода прекрасная. Не холодно, не адски жарко — просто идеальный баланс из ветра и солнца. Матвиенко жмурится, рассматривая сегодняшний закат — ярко красное небо плавно перетекает в оранжевый; жёлтый размазанными кляксами пестрит между ними. Солнце отражается в стёклах балконов — они бликуют, но это так завораживает. И снова — здесь красиво, стоит только захотеть увидеть красоту. До Лизиного дома остается поворот и двести метров прогулки. Во дворах красуются ещё совсем маленькие деревья; а голубей здесь — пруд пруди! Они сидят на проводах, прижавшись боками друг к другу, и с важным видом наблюдают за прохожими. Экономят место или игнорируют существование других проводов — спросить не получится, хотя очень хочется узнать. Из-за неработающего домофона Лиза просила позвонить, чтобы она спустилась и открыла дверь, поэтому Матвиенко сохраняет новый контакт, и записывает номер, сверяясь с сообщением из инстаграма. Звонки идут — номер действующий, и пока Настя ищет нужный подъезд — на звонок отвечают. — Слушаю. — Здравствуйте, Елизавета. Это Настя с необычной внешностью по вашим словам, мы договаривались встретиться сегодня. — О, ура, Вы позвонили, — девушка явно рада. — Здравствуйте! Да, конечно, я уже прибралась и закупилась, только не говорите, что не приедете, — Лиза смеется, и в трубке что-то фонит — видимо, она держит телефон между плечом и ухом, а теперь меняет его положение. — Не собираюсь Вас разочаровывать и предупреждаю, что до вашего подъезда мне осталось идти две минуты, — Настя сама улыбается, поправляет волосы, и немного замедляет ход. — Вообще супер, я тогда сейчас спускаюсь. Лиза отключается, включает режим ускорения и шустро натягивает на себя заранее приготовленные вещи. Специально купленная одежда для рисования, на которую будет не жалко вылить тюбик краски — а вот сам тюбик, наоборот, будет оплакивать; заляпать углём, пастелью, маркерами. Испортить до неузнаваемости и не страдать по дорогой — и в деньгах, и сердцу, — ткани. Это белый топ без рукавов и чёрные шорты на завязках. Просто, стильно, со вкусом — и с логикой. Матвиенко в это время останавливается у рыжей массивной двери. Признаков домофона действительно нет — либо дом совсем новый, либо с него уже сыпется не только песок, но и кирпичи, штукатурка и крыша. Традиционная скамейка перед подъездом окрашена в такой же рыжий, но, из-за пошарпанного вида, цвет кажется грязно-коричневым. Девушка проводит рукой по поверхности, и не заметив явной грязи, опускается на скамью. Почти зашедшее солнышко бьёт в глаза, и приходится их по очереди жмурить, чтобы не держать ладонь у лба, в попытках не сжечь сетчатку. Дверь с тихим скрипом открывается, и Настя поворачивает голову в её сторону. Высокая девушка с длинными кучерявыми волосами машет рукой, спускаясь по ступенькам к скамейке. Она за две секунды преодолевает расстояние от подъезда до скамейки — Настя даже моргнуть не успевает. Длинные ноги, немного торчащие уши с проколотыми мочками и хрящиками, татуировка на шее в виде кота. — Привет! — Лиза раскрывает руки для объятий, и едва Настя приподнимается, сразу сцепляет их за её спиной. — Сразу спрошу: можно на «ты»? — Я думаю, если я сорвалась к девочке из интернета после работы, чтобы она меня нарисовала — это весомый повод не то что перейти на ты, а сразу стать подружками, — обнимая в ответ, Матвиенко делится мыслями, которые вчера одолели голову и никак не хотели отпускать. — Как я рада, что ты приехала! Да вообще ответила на сообщение, не кинула в чс и поболтала со мной в ночи. Ростом девушка удалась: Настя со своим среднестатистическим метром шестьдесят пять утыкается ей в ключицы. Это непривычно, но прикольно. Чужие серёжки спадают надо лбом, болтаются между бровями и глазами. Индастриал — штанга в хрящике — приковывает взгляд, красивый металл переливается на солнце, и Настя залипает. — А я то как рада, что ты не оказалась маньяком, работающим через интернет. — Честно, не знаю, хвалить тебя или поругать. Повезло, что не попался кто-то по настоящему злобный, я-то такой бываю только по праздникам, — Лиза отстраняется, из-за движений головой серьги тихонько звенят. — Это да, но я решила, что надо рискнуть. — Молодец, но в следующий раз оценивай возможные риски, — девушка подмигивает. — Пойдём домой, ты после работы уставшая в ноль, да и голодная. — Так видно? — Настя смущенно смотрит на босоножки — ноги от усталости едва заметно дрожат. — Так видно, да. И они поднимаются по лестнице, Лиза открывает дверь, приложив таблетку в связке с ключами. Дёрнув за ручку, тянет на себя и проводит рукой в воздухе, предлагая спутнице пройти первой. Подъезд небольшой и тёмный: единственный источник света — люстра — освещает помещение только одной лампой. Остальные перегорели и только понуро наблюдают за обстановкой. Лифт еле-еле вмещает два человека, и он совсем не выглядит надёжным. Свет здесь есть, но дёрганный — он мигает с периодичностью раз в две секунды, и заставляет вспомнить про Демогоргона. Стены исписаны матерными словечками, разрисованы краской в баллончиках; цветастое зеркало на удивление чистое. Настя заглядывает в него, и понимает, что усталость отпечатком наложена на лицо. — Прибыли, — лифт останавливается на седьмом этаже, и зажатая до этого кнопка выскакивает на своё законное место. Лиза снова приглашает войти в помещение первой, два раза проворачивает верхний замок и стягивает босоножки. Она уносится в ванную, пока Настя разбирается с липучкой на обуви, и ставит её на полку, как приличный гость. — Тебе тапки нужны? — громко, почти крича, спрашивает Лиза. Не услышав сиюминутного ответа, она высовывает нос в щель, моргает и собирается переспросить, но не успевает. — У тебя, как и везде сейчас, очень жарко, поэтому если разрешишь щеголять босиком — будет здорово, — Настя засмотрелась на коллекцию деревянных игрушек на полке в шкафу — её участники встречают и провожают гостей. — Ты проходи сюда, я просто забыла выкинуть грязные ватные диски и вообще привести в порядок ванную. В мастерской всё по красоте, в коридоре, спальне и кухне — тоже, а про остальное как-то не подумала, — выходя из ванной, делится правдой Лиза. — На кухне тоже можно руки помыть. Но там аккуратно, может ледяной водой облить. Это странно, но в этой квартире есть что-то родное. Художница еще не произнесла «чувствуй себя, как дома» — а Матвиенко уже не только почувствовала, но и прониклась атмосферой, запахом и особенным уютом этой квартиры. И, что скрывать, её хозяйкой — обаятельная девушка оказывает только приятное впечатление. Лиза кажется раскрепощенной и свободной. Она занимается любимым делом, открыта к новым знакомствам и сама является их инициатором; не загоняет себя в рамки, может найти общий язык с размаху — они ведь почти ни о чём не поговорили, а хорошие отношения уже налажены. Неловкие паузы напрочь отсутствуют, а вот паузы, которые появляются из-за рассматривания девушки — это уже проблема. Лиза очень красивая, и эстетически — она очень привлекает. Настя уверена, это шикарный человек, а при более близком знакомстве можно будет смело заявить, что у неё сексуальный мозг. — А где кошечка? — вопрос, который больше не получается сдерживать. — А ты приехала к ней, да? – подходя со спины, почти в серьез интересуется Лиза. — От части. — Спит в мастерской. Но мы туда пока не пойдём, ты же не хотела заранее ознакамливаться с моим стилем. — А как зовут? — Мона. Мона Лизы, смекаешь? — Шикарно. Настя гуськом следует за хозяйкой квартиры. Планировка совсем простая — коридор и ответвления в разные стороны, да и комнат не так много, чтобы заблудиться. Но всё же за спиной Елизаветы спокойнее, так не уйдешь, куда нельзя — например, в мастерскую. Матвиенко же сама хотела сюрпризом увидеть творчество, а так случайно заглянет — и испортит всю малину. И клубнику с чёрной смородиной — такой большой будет провал. — Я совсем не подумала про аллергии и личную неприязнь к продуктам, — Лиза чешет затылок, упираясь ладонью в покрытый магнитами холодильник. — Мой косяк, прости. Надеюсь, ты ешь макароны по-флотски? — Спрашиваешь ещё? — восторженно, не верящей интонацией — реальность или сон? — Ты приготовила мне покушать, так ещё и такую вкусную штуку? Боже, я не знаю, что сейчас произойдёт: я захлебнусь в слюне, или заобнимаю тебя до хрустящих костей. — Если можно выбрать: я за второй вариант, — не успевает девушка открыть холодильник, как со спины к ней прижимается человек. Лиза мычит, когда чужие руки оплетают тело и стискивают ребра, в унисон мычит и Настя — от радости и неожиданного тепла к этой девушке. И она сама — тёплая; немного влажная из-за пота кожа, горячие плечи и кусочки спины, выглядывающие из-под топа. А кудряшки щекочут нос и глаза — опасное комбо. Часы — тоже на микроволновке — показывают, что прошла минута. Лиза показательно хрипит, но не брыкается — позволяет себя обнимать и даже опускает ладони на Настины руки, немного их сжимая. Матвиенко отстраняется, поймав заинтересованный взгляд через плечо, и краснеет — только сейчас, когда девушка напротив смотрит так открыто. — У тебя уши розовые, — отмечает Лиза, перед тем как отвернуться и всё же открыть холодильник. Не только гостья голодная — обед прошёл давно, а ужин всё опаздывает и опаздывает. — Чувствую. А что нужно сделать мне, чтобы покраснела ты? — осторожно. Аккуратной поступью на дорожку флирта, главное — не оступиться, и не попасть под горячую руку, желающую столкнуть с пути. — Нужно показывать, и точно не в этой комнате, — Лиза достаёт из холодильника накрытую крышкой сковородку, разворачивается на пятках и впивается внимательным взглядом. Зелёные глаза, а раньше было незаметно. Девушки молчат, не отрываясь друг от друга, пока Настя не увлажняет губы. И случайно фокус внимания смещается именно на них. Запущена цепная реакция — один взгляд на влажный язык, облизывающий бледные губы, и приходится сглотнуть, вцепиться пальцами в край шорт и тихо — в полной тишине так не кажется — резко вдохнуть воздух через нос. Настя считывает изменения, наклоняет голову к левому плечу и улыбается. Теория проверена и подтверждена на практике, теперь можно смело действовать дальше, всё ещё прощупывая почву, но уже без страха. Лиза даёт зелёный свет, и этой возможностью можно воспользоваться. — Садись на диван, — художница отмирает, аккуратно обходит Матвиенко и выуживает с полки две тарелки. На дне нарисован теремок, а по краям — сплетённые в косы цветы. — Сажусь на диван, — вторит ей девушка, медленно опускаясь. Лиза по-доброму закатывает глаза и усмехается — эта девчонка меньше чем за сутки сумела вскружить голову. Но на деле, за страничкой этой красивейшей особы художница наблюдала уже давно. Её хотелось не только изобразить на полотнах, страницах скетчбука, стенах; желание общаться было почти невыносимым. И долго собираясь с мыслями, поздней ночью, когда человек наиболее открыт и чувствителен, когда нет мыслей о неправильности происходящего, и думаешь только об одном — любое действие приведёт к положительному результату. Потому что если хочется — нужно делать, и забить на доводы разума и стыд наутро. Тогда сообщение ушло получателю, и было прочитано почти сразу. И где мы сейчас? Лиза пододвигает сковородку, из ящика со столовыми приборами достаёт большую пластиковую ложку и две обычные вилки. Макароны в виде спиралек сложно перенести с одной посуды в другую, а может, всё дело в руках не из того места. Лиза вручает Матвиенко ложку, а сама идёт ставить чайник, чтобы снова случайно не залипнуть на невероятной красоты девушку. Когда все макароны сложены в ровную горку, тарелки по очереди отправляются в микроволновку. Минуту они очень медленно катаются на колесе обозрения и греются в бане одновременно, а затем снова возвращаются стол. Сытный ужин очень вкусно пахнет, и Настя даже прикрывает глаза от наслаждения. — Боже, это капец, как вкусно, — прожевывая пищу делится Матвиенко. — Спасибо. Сделано с любовью! Могу ещё кетчуп достать. — Не, я не фанатка. Еда благотворно влияет на состояние организма. Не хватает только сна и чая, душ – уже не первая необходимость, и если первое придётся ждать ещё долго, то чашка с горячим напитком и любимым запахом бергамота через несколько минут чокается с тарелкой. После трапезы и восхищенных охов и вздохов, Лиза предлагает переместиться в спальню и немного полежать. Нужно передохнуть и переварить, а то сразу после еды негоже заниматься делом. Особенно, когда наелся так, что тяжело дышать, но — это самое прекрасное чувство на свете. Сытость. И приятная компания рядом. Тарелки башней выстраиваются в раковине. Главное, чтобы они не решили самостоятельно поиграть в дженгу, и что-то из посуды не поехало в бок, увлекая следом за собой всё остальное. Разобьются вряд ли — высота смешная — но вот грохот могут поднять не хухры-мухры. Лиза провожает гостью до спальни, сдёргивает плед, служащий покрывало, а летом одеялом. Для вида взбивает подушки, поправляет выбившуюся у изголовья простыню, и сама садится на матрас. Рядом опускается Настя, задумчивая и молчаливая. — Я схожу на балкон покурить. Ты валяйся, расслабляйся и занимайся чем хочешь. Буду минут через семь. — После сытного обеда, по закону Архимеда надо выйти покурить? — тихо спрашивает Матвиенко. Сейчас её голос кажется особенно уставшим. — Именно. Давай, не скучай, — девушка чуть наклоняется в бок и проводит пальцами по чужой руке — поддерживает выпавшую из реальности Настю. Та действительно выглядит не важно. Рука дёргается — от неожиданности, а по предплечьям вверх бегут предательские мурашки. Настя не контролирует свою мысли и действия — голова спит, и только тело ещё бодрствует. И разворачивает кисть, соединяя ладони. Пальцы напряжены и расслаблены одновременно, девушки не сцепляют руки в замок, но это тепло от простого прикосновения бежит марафон по всему телу. — Не скучай… — шепчет совсем тихо, подаётся еще немного в сторону — кудри мажут по Настиным скулам. Матвиенко смотрит перед собой, задерживает дыхание, но чувствует чужое совсем рядом. Развернуться — и поцеловать, но девушка ничего не предпринимает, никак — сама — не меняет ситуацию. Лиза прикрывает глаза, клюёт носом в щёку, но губами не достаёт. Поднимается на ноги, и молча уходит в коридор. Нужно охладить мозги и лёгкие, прохлада улицы и ментоловые сигареты — просто спасение. Спину прожигает пара карих глаз, Лиза физически его чувствует, но не может определить посыл. Непонимание? Осуждение? Или готовность продолжить, зайти чуть дальше зрительного контакта, и едва уловимого — физического? Лиза достаёт длинную сигарету из зелёной пачки — дешёвые, но не отвратные. То, что нужно творческому человеку без постоянной зарплаты и плана на своё будущее. Только стоять на балконе, медленно затягиваться, смакуя дозу никотина за копейки, смахивать пепел в жестяную банку и наслаждаться последней солнечной тактильностью. В комнате стало совсем темно. До выключателя слишком лень идти, и ноги активно протестуют — стоит Насте попытаться нормально улечься, как голени включают сирены и заставляют сжимать зубы от боли. Сегодняшние пешие прогулки не были особенными — привычный километраж и скорость. Но автобус, вероятно, окончательно добил и уничтожил. Матвиенко всё же добирается головой до подушки. Хочется стонать от удовольствия — и место подходящее. Но получается только промычать, и выходит как-то страдальчески. Настя сворачивается в клубочек, зарывается носом в наволочку — она так вкусно пахнет, — и путается ногами в пледе. После заката жара и зной постепенно уступают место прохладе и лёгкому морозу — в сравнении с погодой днём. Плед такой приятный на ощупь, такой тёплый, но лёгкий, что Настя не уверена, что сможет из него когда-нибудь выбраться. В реальности держит только одно — Лиза скоро вернётся, и спать нельзя — но дико вырубает. Только восемь вечера по московскому времени, но по ощущениям уже три часа утра после трёх бессонных суток. Настя старалась, правда. Сколько бы усилий мы не прикладывали, иногда в конце поджидает разочарование. И Матвиенко засыпает, приоткрыв рот и забравшись почти целиком под плед. Сразу же включается сон — сегодня, очень в тему — про творчество. Малевича и его чёрный квадрат — именно эта картина всю ночь будет преследовать. Лиза тихой мышкой пробирается обратно в комнату. Подозрительная тишина заставляет напрячься. Парадоксальный страх, что Настя убежала из квартиры, напрягает. Она имеет полное право сбежать, обматерить и послать, но это будет больно. Примерно так же, как наступить на гвоздь — кажется, что фигня, а последствия катастрофические. При первом осмотре комнаты человека на кровати не обнаруживается. Художница замирает каменным изваянием у двери, облокачивается на косяк и приглядывается — не хочет думать о плохом. Вдохнуть нельзя паниковать, — а запятая судорожно решает, куда лучше приткнуться. Второй осмотр преподносит торчащий из-под пледа кусок пятки и рассыпанные по подушке волосы. Настя блинчиком растеклась по кровати и слилась с её поверхностью — в темноте незаметно даже намёка на человека. Новая кровать не скрипит, но матрас просаживается. Лиза забирается на свободную половину, упирается спиной в бортик и подтягивает ноги к груди. Ладони привычно ложатся на коленки, обхватывают их и не дают распрямиться. Части тела затекают в любом положении, но почему-то именно в этом — меньше всего. Может, Лиза просто привыкла постоянно сидеть так на стуле, забравшись целиком в большую футболку. Они с Настей — грёбанные соулмейты с одинаковыми привычками. Но об этом не знает никто, это — тайна. И как объяснить, что чудо вокруг, нужно лишь оглянуться и присмотреться, а самое главное — не пропустить? Это самое чудо сейчас спит на Лизиной кровати, не ёрзает и не шевелится, даже дышит бесшумно — так сильно замаялась. Художница снимает с руки резинку, оставляет её держаться на пальцах, пока соображает на голове хвост. Слабый, только для сна, чтобы не стягивать волосы и не проснуться с болью по всему периметру кудрявой головушки. Резинка в два оборота оплетает копну, чёлка в неё не попадает и всё равно закрывает половину обзора. Но сейчас в темноте, рассматривать ничего не нужно. Разве что спящую Настю, но это уже смахивает на кинк. Лиза подсаживается чуть ближе к девушке, заботливо накрывает оставшуюся без крыши пятку, подтыкает плед со всех сторон, чтобы не задувало. И не сдерживается — целует в лоб, прижимаясь сухими губами к мягкой коже.

***

Утро начинается с кофе, и, пожалуй, — это первый раз за всю жизнь, когда с рассветом не хочется выйти в окно. Лиза медленно помешивает сгущёнку в бодрящем напитке, чтобы ложка не стучала о бока кружки. Сахар на самом дне бесплатно катается на аттракционах — когда ещё сможет попробовать супер скоростную карусель? Уже — никогда, своё дело он сделал, миссию выполнил и растворился. Вчерашняя гостья всё ещё крепко спит, и просыпаться ближайшие два часа не планирует. Сильная физическая усталость, плюс нервы из-за непонятного нового знакомого, рабочий день, в конце концов. После таких потрясений обычно следует многочасовой сон, и это не про восемь счастливых часов в неведении, это двенадцать плюс и больше. Плавали, знаем, летали, пробуем. Лиза забирает свой завтрак — два бутерброда с плавленым сыром, яйцом и листиками салата, — и уносит в комнатку. Другую руку обжигает свежий сваренный в турке кофе, безумно крепкий и невозможный на вкус, если не добавлять сладкое. Кушать в постели — не практично от слова совсем. Но романтично, поспорить нельзя. Художница отодвигает стул от стола, садится на него, по привычке сразу задирая обе ноги. Пока во рту еда, в руках появляется скетчбук, карандаш и клячка. Первые штрихи друг за другом всплывают на бумаге; набросок — по памяти, пока нельзя повернуться лицом к кровати и рассмотреть все мелочи — для более точного рисунка, конечно. Лиза действует по отработанной схеме. Один глоток кофе — несколько минут беспрерывного рисования — отложить карандаш — откусить бутерброд. Пока всё идёт слаженно, руки не подводят, еда — вкусная, а напиток немного переслащен, но всё равно хорош. Настя за спиной посапывает, лёжа всё в той же позе. Возможно, она набегалась налево и решила вернуться к самому первому варианту. А возможно, так ни разу и не изменила любимой позе. Завтрак заканчивается как-то слишком неожиданно. Растянуть ещё сильнее невозможно — итак к нему притрагивались раз в пять минут. Но говорят это способствует лучшему усвоению пищи — медленно ешь, она медленно проваливается, и насыщаешься от меньшего количества еды. А возможно это всё враки — Лиза девушка доверчивая, интернетом восхищается и все его советы слушает. — Ты знаешь, что рисовать спящих людей — плохо? — сонно, почти неразборчиво и с хрипотцой — голос доносится с кровати. Художница так и застывает с занесенным над бумагой карандашом. Брови ползут вверх от удивления, а глаза — вперёд. Лиза опускает ноги на пол, и поворачивается разными боками к столу и кровати. — Эта примета распространяется только на фотографии, — улыбается, рассматривая сонную, и от того еще более милую Настю. Она немного опухшая, с красным следом на лбу от шва на наволочке. — Но я бы всё равно не рискова-а-а-а-ла, — долгий, протяжный зевок прерывает речь. — Сказал человек, сорвавшийся к незнакомой девушке, которая в час ночи предложила приехать в квартиру чтобы побыть натурщицей. Это кто тут у нас не рисковый? Не вижу таких. — Я просто чувствовала, что ты хорошая. И как человек, и как художник, хотя второе прилагательное лучше заменить на подборку матов, отвечающих за восхищение, — Матвиенко ещё раз зевает и трёт глаза. — Ты выспалась хоть? Может ещё поваляешься, попробуешь посопеть, сегодня выходной, тебе же не надо никуда торопиться? — Нет, я полностью в твоём распоряжении. А ты в моём. И я предлагаю тебе присоединиться к лежанию. Иди сюда, м? — Насть, мне надо дорисовать, — мысленно художница уже залезла в кровать и прижалась к тёплой девушке. Но пока реальность такими плюшками не изобилует, да и рисунок, действительно, почти закончен. — Даю тебе несколько минут, потом я встаю и сама затаскиваю тебя в постель, — звучит, как серьёзные намерения. — Затаскиваешь в постель? — самое время выпустить копившуюся внутри столько времени ухмылку. И приподнять одну бровь, чтобы точно сразить наповал. — Представь себе. Всё, отсчёт пошёл. Лиза не старается ускориться, потому что знает — станет только хуже. Даже с набитой рукой, скорость приводит к плачевному результату, ведь нужно скорее и скорее, а глаз замыливается и не замечает ошибки. Это происходит и при комфортной скорости, но всё же на турбо режиме — по другому. Сначала стараешься шустрее и шустрее, а потом тратишь те же десять минут на исправление. Ладони привычно потеют, и карандаш выскальзывает из пальцев. На этот случай есть специальная насадка, которая помогает крепко держать инструмент и не вцепляться в него со всей силы. Снова погружаясь в рабочий процесс, если не делать акцент на скорости, — время теряет свою значимость. Не замечаешь секунды, минуты и часы, просто отдаешься творчеству, бумаге и материалам, целиком посвятив себя своей работе. Забыться во времени — не страшно, а вот забыться и потерять контроль над артом — это больно. Бумага краснеет и приобретает фактуру; спине резко становится тепло, а на задней стороне шеи, у роста волос, появляются точечные невесомые поцелуи. Лиза замирает, не догоняя, что происходит, и хочет уже выяснить самым простым способом — словами, но на губы опускается изящная кисть. — А я предупреждала. Сейчас схвачу тебя в охапку, и уложу рядом с собой. Будет вдвоём весь день лежать, балдеть и плевать в потолок, — руки с чужих губ не убирает, и от шеи не отстаёт — только увеличивает площадь. — Дорисовать можно всегда, а пока — поговори со мной. Расскажи про свою жизнь, про Мытищи, в конце концов. Была у меня одна подруга, тоже со спального района, но это север Петербурга. Так та мне все уши своим Парнасом прожужжала. Но больше всего мне интересна ты — целиком и полностью, начиная от детских фото в семейных альбомах, и заканчивая выбором этой красивой одежды, ещё вчера отметила, как тебе идёт. Переодеться Лиза не успела — и не захотела, — поэтому спала во вчерашнем топе и шортах. Но Матвиенко оценила, пусть девушка и не знает, что одежда старая и застиранная, со специальным предназначением, и прямо сейчас она выполняет прямые обязанности. Настя со спины нависает коршуном, расставляет руки в стороны с повисшим на них пледом, и закутывает в него себя вместе с Лизой. Обнимает так, трётся носом о позвонки, пальцами через два слоя ткани поглаживает чужие плечи. Лиза вздыхает, откидывает голову немного назад, в надежде попасть губами под раздачу поцелуев. — Ой, — Настя мигом краснеет и чуть смещается назад. Но — объятия не размыкает, и нет никакого смысла в желании скрыться. — Сейчас скажешь, что у меня щёки под цвет пледа. И будешь права, кстати. — А я говорила, что не только щёки, — художница так и держит голову закинутой назад — вот шея офигеет. — Ещё уши и шея немного, но последняя прям едва заметно. — А ты обещала показать, что мне нужно сделать, чтобы заставить тебя покраснеть, — прикусывает губу, и играет бровями, но это забавно выглядит. — Тогда пойдём, нам пригодится кровать, твои шаловливые губы, расцеловавшие мне всю шею, и немного неприличных действий, — Лиза откладывает в угол стола скетчбук и карандаш, хватается за обнимающие её руки и встаёт, вытягивая с колен следом за собой ещё одного человека. Лиза разворачивается и целует сходу — скидывает плед на пол, руки кладёт на шею и большими пальцами гладит местечко под ушами. Родинки попадают под нетерпеливые касания, сантиметры кожи принимают нежные, но порывистые ласки. Настя отвечает на поцелуй, а сама запускает руки в кудряшки, и чуть-чуть сжимает у кончиков. Лиза не чувствует — её уносит, и девушка легонько подталкивает к краю кровати. — У меня же зубы нечищеные, — этот факт абсолютно никак не влияет, но почему-то кажется, что его нужно озвучить. — Мне похуй, — зато честно. Настя, как человек идущий спиной, первая соприкасается ей с простынями, перед этим усевшись на матрас и лишь потом откинувшись назад. Всё ещё сонный мозг не согласен с такой активностью, и голова немного кружится, но мелочи не заслуживают ни секунды внимания, когда рядом невероятный человек. Поцелуи получаются тягучими и плавными, а вот движения блуждающих по телам рук точно не медленные и размеренные. — Стой, подожди, — отрываясь, шепчет Лиза. — Ты действительно покраснела. — Да, а ещё меня кое-что интересует, — художница переносит вес на ноги, чтобы не оставлять всю нагрузку только на руки. Облизывает и так влажные губы, гладит живот девушки — футболка сбилась — а сама поправляет задравшийся край собственных шорт. — Мы продолжаем или останавливаемся на этом этапе? — Никаких остановок, Лиз, дальше — вперёд и с песней только вместе. И чёрные шорты медленно спускаются вниз, по бёдрам, голеням и стопам, пока не остаются забытыми на краю кровати.

***

— Лиз, ты нарисуешь меня как одну из своих француженок? — Мы вместе сделаем полотно — для тебя — в два метра высотой и в пятнадцать метров в ширину. А потом его выставят в Музеон, ведь ты — моя женщина — невероятная и прекрасная. — Поэтому у нас мои портреты на всех свободных местах квартиры висят? — Да, вся квартира в моих самых любимых девочках. Мона и Ты, Насть, вы смысл жизни вообще. А если вдруг закончится закончится пространство, мы купим новую квартиру, где будет ещё больше стен для твоих портретов.