Мила и урод

Честно говоря, детство у Милы было не самое радостное. Вернее, что-то радостное и хорошее в нем, конечно было. А если еще вернее — что-то радостное и хорошее в нем должно было бы быть. На самом деле, все было не так однозначно. Просто спустя кучу лет, уже повзрослев и свалив из дома, Мила поняла одну важную и неизменно правдивую вещь — абсолютно все плохо бывает только у идиотов и больных. А поскольку ни к первым, ни ко вторым себя Мила причислять не собиралась, приходилось убеждать себя и искренне верить, что что-то хорошее в детстве было. Например, в детстве был папа. Более того, в детстве он был весьма неплохим папой — играл с ней, когда бывал дома, покупал мороженое в стаканчике — банановое, специально для нее, потому что мама такое не любила и обзывала химозным, — иногда даже читал на ночь и никогда не бил. Ну, разве что мокрыми носками разок по заднице съездил, когда Миле приспичило соврать ему, но это так, не считается. Да в этой истории бы и носков не было, если бы папа не развешивал тогда белье после стирки! В общем, ерунда. Правда, работал папа в другом городе, или других городах, а может и в другой стране — в детстве Миле было плевать, хватало и того факта, что он далеко, а потом, когда папаша свалил и исчез почти полностью, не считая редких звонков, стало еще более фиолетово. Почти баклажаново, если уж говорить про цвета. А свалил папаша в Милины одиннадцать. Значит, она уже была подростком, а не ребенком. Значит, ее детство этим не должно было омрачиться. Выходит, и правда неплохое было детство, чего уж. Вот с подростковым периодом — там да, там пришлось хлебнуть. Но, с другой стороны, у подростков же у всех жизнь говно — так разве в этом именно жизнь и виновата? Что поделать, раз так заведено… Да и опять же, не совсем все было ужасно — получать от родителей по два подарка на праздники — тот еще кайф, а пока родаки вместе, такого не привалит. Правда, на этом с положительным, пожалуй, и все… Но это не только отец виноват был все-таки — маман тоже постаралась. Стоило одному уйти, она тут же второго приволокла. Настолько тут же, что отец, найдя себе квартиру и приехав за вещами, с ним познакомился лично. Прямо дома, не выходя из коридора. Познакомился и больше домой не приходил. Никогда. Даже когда Мила просила и особенно — когда умоляла. А вот урод мамин не исчез — так и приходил каждый день, пока окончательно к ним не переехал. Сначала просто понемногу вещей привозил, раскидывая их то на спинке дивана, то на опустевшей теперь полке в шкафу, а потом заявился с чемоданом и потребовал, чтобы Мила шла с ним и тащила остальное. Конечно же, Мила не захотела помогать ему занимать папино место. Конечно же, уроду это не понравилось, а мама не заступилась — наоборот. «Находи, — говорит, — подход, раз переезжаешь» и «разбирайтесь сами». Подход урод нашел быстро. Причем нашел с таким довольным видом, что Миле на секунду стало страшно не от осознания грядущего, а от торжества вседозволенности в его глазах. Поддаваться и повиноваться Мила не спешила. Пока урод со зловещим «посмотрим, как теперь запоешь» хватал из все еще закрытого чемодана ремень, она рванулась и залезла в угол, укрываясь за спинкой углового дивана. Казалось, диван защитит, спасет, убережет… Первые удары посыпались по спине и по рукам, которыми Мила прикрывала голову, а заодно по вере в человечность и гордости. Чувствуя, что иначе ее просто зашибут насмерть, Мила начала перебираться через спинку дивана обратно, стоило уроду это предложить, и тут же оказалась через нее и перекинута — головой к полу, ногами вверх, спасаемая от падения и разбитого носа только рукой урода, прижимающей поясницу, и ремнем, раз за разом прибивающем зад к обивке. Мила орала, не боясь сорвать горло, но боясь, что ее так никто и не услышит. Больше всего хотелось, чтобы пришел отец, но сознание подсказывало — не придет. И мать не придет, она сама разрешила уроду все это. И соседи не придут тоже, вообще никто не придет, Милу все-таки убьют тут, убьют они все, потому что им всем плевать, все бросили! Уроду не повезло — дыхалка у Милы оказалась сильной, и крики так и не стихли, пока он не закончил. А еще сильной у Милы оказалась гордость, и ни угол, последовавший за поркой, ни вторая порка, спровоцированная отказом все-таки пойти за вещами урода, не смогли ее сломить. Вышло так, что урод разобрался, но победа осталась за Милой. Вкус у победы был горький, цвет — алый, ощущения от нее — пренеприятнейшие, но это была ее первая победа над уродом, а потому значимая. Дальше они с уродом воевали постоянно — иногда побеждала Мила, реже — он, но всегда маман, у которой был урод, готовый и лизать, и вылизывать, и Мила, которая настолько ненавидела урода, что для маман делала все, лишь бы не терять надежду однажды снова стать для нее главной в жизни. Ну, или просто стать. Урод пропал из жизни Милы через два года после своего прихода — маман действительно его выгнала. Но не ради Милы и даже не из-за нее. Просто у урода вышел срок эксплуатации, как до того он вышел у отца. Но Мила все равно радовалась — последовавший за уродом дядя Миша ее хотя бы не трогал. Расплодился, но не покушался. За эти два года случилось, конечно, много. Были избиения, были попытки пристать, которые Мила пресекала провокациями и которым предпочитала порку, был детдом. Но почему-то именно та первая победа над уродом помогала держаться и воевать дальше. Часто, лежа почти без чувств и думая о том, что надо бы поскорее отползти к себе, она вспоминала тот разъярённый хлопок двери, закрывшейся за уходящим в одиночестве уродом, и говорила себе, что выкарабкается. Найдет способ уйти и не возвращаться, может, даже найдет способ упечь урода далеко и надолго. А вот о том, как в комнату после всего вошла мама и сказала: «Я из-за тебя половину серии прослушала!», — старалась не вспоминать. Так старалась, что однажды забыла, потому что забыть было проще, чем помнить.