prelude to forever

Луи громко вздыхает, входя в поезд. За всю его короткую прогулку от квартиры до станции метро его одарили множеством странных взглядов. На его волосах временное окрашивание пурпурного цвета, так что он уже привык к вниманию. Вероятно, взгляды вызваны ещё и тем, что он одет в радугу с ног до головы. Но этот жуткий урод, этот ёбаный жуткий урод. Есть нечто отталкивающее в том, как пожилой джентльмен, которому сделали слишком большое количество пластических операций на лице, смотрит на него. Он пугает Луи. А если Луи боится, это о чём-то да и говорит. На самом деле это говорит о многом, учитывая, что иногда Томлинсон бывал в клубах, где стандартные правила – молчать и трахаться. Луи взял себе такой жизненный девиз: ничего не спрашивай, ничего не говори, только, ради бога, помоги кончить. Но этот мужчина. Этот ёбаный жуткий мужчина. Он медленно приближается к Луи, пока тот пристраивается к поручню. Парень достаёт телефон, вставляет наушник в ближайшее к незнакомцу ухо и включает музыку, надеясь, что Кендрик Ламар сможет отвлечь его от этой Невесты Франкенштейна, практически нависшей над ним. Луи не знает точно, но он уверен, что грудные мышцы этого мужчины – имплантаты. И либо он что-то пролил себе на грудь, либо его имплантаты протекают. — Что ты слушаешь? Луи напрягается и смотрит на Невесту Франкенштейна, которая пристально сканирует его снизу вверх. Томлинсон оглядывает вагон в надежде заприметить кого-нибудь на случай, если всё пойдёт наперекосяк. Может, он и чересчур осторожен, но, поскольку он открытый и громкий гей, у него вошло в привычку проверять окружение, просто на всякий случай. Луи ненавидит то, что это всё ещё важная часть мира, в котором он живёт, но не все так поддерживают и принимают его, как друзья и семья. К сожалению, все пассажиры заняты своими беседами, телефонами, книгами. А один – своей слишком-большой-чтобы-находиться-в-сумке-но-всё-равно-находящейся-в-ней собакой. — О, эм. — Томлинсон тяжело сглатывает. От этого мужчины его кожа покрывается мурашками. — Кендрика. Ламара? Это рэп. Невеста Франкенштейна прищуривается ровно настолько, насколько это возможно для человека, по максимуму накачанному ботоксом и филлерами. — Не подумал бы, что ты фанат рэпа. — И тем не менее, вот он я. Фанат рэпа, — невозмутимо отвечает Луи. Он надеется, что его безэмоциональный тон ясно даст понять, что он хочет, чтобы от него отстали. Но этого не происходит. — Значит, едешь на Прайд? — продолжает Невеста Франкенштейна, или не понимая, или не заботясь о сигналах, которые подаёт Томлинсон. Он подозревает, что второй вариант более верный. — Что меня выдало? Радужные носки или гигантская надпись PRIDE на футболке? — Луи не нравится враждебно вести себя, но ничего другого сейчас не остаётся. Он знает, что следующая станция не очень далеко. Он решает сойти на ней, чтобы оказаться подальше от порванной груди Невесты Франкенштейна, дождаться следующего поезда и уже на нём продолжить путь к центру города, где он договорился встретиться с приятелями. — Почему такой сладкий мальчик, как ты, едет туда в одиночку? — Невеста Франкенштейна тянется к поручню, за который держится Луи. — Ищешь развлечений? Тебе не обязательно ехать так далеко, чтобы хорошо потрахаться. Луи полностью поворачивается к мужчине, разинув рот. Он готов взорваться прямо сейчас. Как раз в этот момент открывается дверь вагона. Из-за потока входящих и выходящих людей Томлинсон упускает шанс выскочить и дождаться следующего поезда. Похоже, парню придётся ещё ненадолго застрять с мудаком-извращенцем. Зато у него есть время разобраться с этим придурком. — Что, блять, ты сказал? — Я сказал, что такому сладкому мальчику, как ты, не обязательно блядствовать, чтобы хорошенько переспать. Да ладно, дорогуша, если тебе так нравится держать рот открытым, у меня есть идея получше для его применения. А он дохуя смелый. Луи практически ослеплён яростью, он уже готов замахнуться, когда чувствует, как пара рук оборачивается вокруг него и обнимает со спины. Сердце Томлинсона бешено колотится. Тысячи мыслей проносятся в голове за каждую миллисекунду. Пиздец. Всё, чего хотел Луи, – сходить на Прайд, а вместо этого на него набросились. Они, должно быть, команда: Невеста Франкенштейна и человек, чьи руки не отпускают его. Дырявые грудные мышцы, видимо, нужны для отвлечения, чтобы Луи не заметил его напарника. Обычно он не поворачивается спиной к открытому пространству, когда едет один в общественном транспорте. — Вот ты где, малыш! — произносит Таинственный Обниматель медленным глубоким голосом. — Я искал тебя примерно в шести вагонах. Луи наблюдает за тем, как Невеста Франкенштейна пытается поднять глаза, несмотря на ботокс. А затем он чувствует, как руки, обнимающие его, ослабляют хватку и отпускают его. Луи вскидывает голову. — Что ты… — начинает Томлинсон, но осекается, увидев лицо Таинственного Обнимателя. Рядом с ним стоит, пожалуй, самый красивый мужчина из всех, что он когда-либо видел. Луи заставляет себя оставаться сосредоточенным. Конечно, второй мужчина намного симпатичнее первого. Это что-то вроде плохого/хорошего полицейского, только больше похоже на грубого мудака/земного ангела. — Я думал, ты сказал, что будешь в начале поезда. Я такой глупый, — продолжает Таинственный Обниматель. — Должно быть, я ослышался. Но сейчас это не имеет значения. Главное, что я нашёл тебя. Луи изучает его. Он выше и шире в плечах, чем Луи когда-либо надеялся стать. Короткие каштановые кудри убраны назад радужным головным платком. Блёстки украшают его лицо, изгибаясь вокруг глаз. Очень красивых, очень зелёных глаз. Он одет в пастельно-радужную тай-дай футболку с изображением единорога на ней и нелепые крошечные жёлтые шорты, которые, по мнению Луи, больше походят на плавки . Если в Невесте Франкенштейна Томлинсон сразу почувствовал что-то плохое, то в Таинственном Обнимателе есть нечто такое, чему Луи искренне доверяет. Словно он чувствует безопасность, безопасность, безопасность, проникающую в него от этого человека. — О. — Луи слабо улыбается. Он решает, что Таинственный Обниматель не представляет для него угрозы, и понимает, что это своего рода вмешательство, чтобы помочь Луи сбежать от Невесты Франкенштейна. — Да, извини. Там было слишком многолюдно, поэтому я встал в свободное место. Но ты прав. Главное, что ты нашёл меня. Таинственный Обниматель ослепительно улыбается. Луи так сильно благодарен за помощь, что хватает его за руку. Он снова поворачивается к Невесте Франкенштейна и спрашивает: — Так что ты там говорил? Таинственный Обниматель кривит губы. — Да, что именно ты говорил моему парню? У Невесты Франкенштейна отвисает челюсть, пока он наблюдает за ними двумя. — Я, э-э… — он заикается, — ничего. Просто… ничего. — Так я и думал. — Таинственный Обниматель в защищающем жесте оборачивает свободную руку вокруг Луи. Томлинсон ничего не хочет так сильно, как растаять в этих объятиях, но он останавливает себя. С такой же быстротой он напоминает себе, что всё это не более чем шоу и если он может получить лишь несколько минут фальшивых отношений с Таинственным Обнимателем, то он должен по полной воспользоваться своим преимуществом. Луи изгибает бровь в «пошёл нахуй» манере и, откинувшись назад, прижимается ко второму парню так близко, насколько это вообще возможно. Невеста Франкенштейна разворачивается и проталкивается сквозь толпу. Наконец Луи чувствует, что снова может дышать. Вывернувшись из рук Таинственного Обнимателя, Томлинсон улыбается парню. Как он может отблагодарить своего личного Гей-Иисуса? — Ты в порядке? — тихо спрашивает Таинственный Обниматель/Гей-Иисус и хмурится. — Он же не причинил тебе вреда? — Нет, совсем нет. Как ты… — Я сидел в задней части вагона. Видел, как ты заходишь, а он следует за тобой, но потом я потерялся в музыке. Кендрик всегда так влияет на меня. В следующий раз, когда я поднял глаза, он почти лежал на тебе, и я почувствовал, что тебе может понадобиться помощь. — Хотел бы я сказать, что у меня всё было под контролем, но… очевидно, это не так. Спасибо… — Томлинсон делает паузу, ожидая, пока Таинственный Обниматель/Гей-Иисус заполнит пробел своим именем. — Гарри, — добавляет парень. — Гарри. Точно. Спасибо, Гарри. Думаю, я уже был готов отправиться в тюрьму из-за этого урода. — Я бы высвободил тебя. — Ты вроде как это и сделал, — негромко отвечает Луи, словно не хочет это признавать. Они оба улыбаются, Томлинсон чувствует, как его руку сжимают. Он совершенно забыл, что до сих пор держится за Гарри. Было приятно находиться в его объятиях, и теперь он странно чувствует себя. Луи прочищает горло. — Ты, эм, едешь на Прайд? — Нет, это мой повседневный наряд. Луи шокировано распахивает глаза, волна смущения захлёстывает его. Но потом Гарри улыбается, а вскоре и по-настоящему громко смеётся. Парень, видимо, и сам не ожидал от себя такого взрыва, поэтому теперь его очередь округлить глаза. Луи не может удержаться от ответного смеха. Это очень заразительно. — Нет-нет. Да, — пытается выдавить Гарри сквозь очередной приступ хихиканья. — Да, я еду на Прайд. Я работаю в сфере рекламы. Ни за что на свете я не могу носить этот наряд каждый день. — Ты прав, — отвечает Луи и опускает взгляд на ноги Гарри в сандалиях kitten heels . — У тебя наверняка есть более практичная обувь для работы. Луи с трудом удаётся закончить фразу и снова не расхохотаться. Они продолжают общаться в том же духе, непринуждённо подшучивая друг над другом. Поезд замедляет ход у станции, ведущей к Прайду. Луи ещё не готов прощаться со своим личным Гей-Иисусом. Они выходят из вагона бок о бок, Луи тянет Гарри за руку, чтобы тот повернулся к нему. — Есть шанс, что ты захочешь подняться вместе? Мои друзья где-то там, наверху, но я не знаю их точное местонахождение. Я мог бы ненадолго воспользоваться твоей компанией. Гарри морщит нос, словно пытаясь скрыть улыбку. — Знаешь, это было бы здорово. Я, эм… — он делает глубокий вдох, — я новичок во всём этом. Я открылся семье всего год назад. Я только сегодня утром принял окончательное решение прийти сюда. — Значит, ты будешь тут один? — изумляется Томлинсон. Так Гей-Иисус на самом деле Малыш-Гей. Эта ходячая радуга на крошечных каблуках – Малыш-Гей. — Никто из друзей не захотел присоединиться к тебе хотя бы в качестве союзников? — У меня не так уж и много друзей, которые знают эту мою сторону. Большинство моих приятелей – это коллеги, и я ещё не совсем освоился в компании. Так что у меня особо нет друзей из сообщества. Я вроде как одинок. — Больше нет, не одинок. Пойдём. — Луи снова хватает Гарри за руку и ведёт его к лестнице. — Я всё решил. Сегодня ты тусуешься со мной и моими друзьями. — Со мной всё будет в порядке. — Гарольд, неужели ты ничему не научился из моего маленького инцидента, произошедшего всего десять минут назад? Мы, геи, должны держаться вместе. — Луи знает, что говорит абсолютную правду. Гей-Иисус он или нет, Гарри заслуживает повеселиться на своём первом Прайде. А если Луи и его приятели чем-то известны, так это тем, что они устраивают вечеринки в любом месте. — Я уже сказал, что пойду туда с тобой. Но ты не должен чувствовать себя обязанным таскать меня за собой весь день. Я не бездомный щенок. — Несмотря на то, что сейчас я веду тебя вверх по лестнице, я не планирую никуда тащить тебя. Я бы никогда не стал принуждать тебя против твоей воли. Согласие – это сексуально, разве ты не знал? — спрашивает Луи, показывая временную татуировку с этими словами на своём предплечье. — Я просто хочу должным образом поблагодарить тебя за то, что ты спас мою задницу, и показать, как можно хорошо провести время. Раз у тебя нет других планов, познакомься с моим племенем. Если в какой-то момент ты захочешь уйти, мы не будем задерживать тебя. Луи наблюдает за тем, как Гарри обдумывает его слова. Он хочет погладить парня по щеке, чтобы успокоить его мысли, но вместо этого просто натягивает на лицо широкую улыбку в качестве последней отчаянной попытки. — Хорошо, ты убедил меня. — В глазах Гарри вспыхивает искра, она сияет почти так же ярко, как окружающие их блёстки. — Но подожди. Я… я даже не знаю твоего имени. Как я могу быть уверен, что та ситуация «девица в беде» не была уловкой, чтобы увести меня и воспользоваться мной? Гарри ухмыляется. Насколько же наглый этот парень! Луи знает, что он дразнится. Но ещё он знает, что за шуткой кроется и частичка настоящего страха. Как бы Луи ни нравилось быть геем, есть много причин всегда оставаться начеку. Томлинсон соврал бы, если бы сказал, что сам не был настороже, когда ехал на Прайд. А он ходит сюда с восемнадцати, то есть уже пять лет. Никогда не знаешь, какие мудаки поджидают тебя, чтобы сделать бог знает что. — Поверь мне, дорогой, если бы я работал с кем-то в команде, то точно не с Невестой Франкенштейна. Гарри снова громко смеётся. — Полагаю, это правда. Но я всё ещё не знаю твоего имени. Я держу тебя за руку уже около пятидесяти двух лет, мне кажется, я должен называть тебя как-то иначе, а не Олицетворение Солнышка, как я мысленно обращаюсь к тебе. — О боже мой. Олицетворение Солнышка? А я считал себя нелепым, называя тебя Гей-Иисусом. — Гей-Иисус? Неплохо. У меня были разные прозвища, но это пока выигрывает. Луи смеётся и на несколько секунд прикрывает глаза. Раньше это всегда помогало избавиться от смущения, он надеется, что и сейчас это сработает. — Луи. Меня зовут Луи. И я хотел бы официально поблагодарить тебя за то, что ты спас меня от того мужчины. Гарри с улыбкой кивает. — Приятно познакомиться, Луи. Для меня это в удовольствие. — Это взаимно. Пойдём, Гей-Иисус, Прайд ждёт нас. — Хорошо, солнышко, ты меня уговорил. Веди меня. Очевидно, ни один из них не чувствует необходимости отпускать руки друг друга, так что они этого не делают. По пути Луи задаёт парню разные вопросы и узнаёт, что Гарри недавно исполнился двадцать один год, он из Милуоки, а не из Чикаго, здесь он остановился у тёти. Он стажёр в рекламной фирме, занимается продюсированием музыки. Он ещё не записал ни одного джингла , но в голове он часто составляет их. — Какой у меня был бы джингл? — интересуется Томлинсон. Гарри несколько секунд раздумывает, после чего прочищает горло и напевает в джазовом стиле: — Мальчик по прозвищу Солнышко. Наверняка заставляет всех сохнуть по нему. Он утверждает, что его зовут Луи. Но он не против эпитетов… или против? Луи нравится эта песня, пусть в ней совсем нет рифмы. Он хихикает. — Нет, он не против. — Что ж, хорошо. Потому что для меня ты всегда будешь Солнышком. — У меня были прозвища похуже, так что я приму этот вариант. — Расскажи мне о своих друзьях. Я немного нервничаю, если честно. Томлинсон останавливается и указывает на разношёрстную группу людей, собравшихся вокруг скамейки. — Тебе не о чем нервничать. Они лучшие люди, которых я знаю. Как насчёт того, чтобы я просто представил тебя им? Гарри кивает, и они переходят дорогу. Все друзья Луи оборачиваются, чтобы поприветствовать его, но замирают, заметив, что он держится с Гарри за руку. — Ребята, это Гей-Иисус. Он мой бог и гейситель. — Полагаю, это значит гей-спаситель? — Правильно предполагаешь, Найлер, — отвечает Луи, давая крашеному блондину пять свободной рукой. — На самом деле я не Гей-Иисус, — вмешивается Гарри. — Гей? Да. Иисус? Не замечал за собой такого. Единственное чудо с вином, на которое я способен – с невероятной скоростью превратить полную бутылку в пустую. Все ребята смеются, Луи с облегчением выдыхает. Как он и предсказывал, Гарри отлично вписывается в его компанию. — Ну что ж, Гей-Иисус, приятно познакомиться. — Найл протягивает Гарри руку, чтобы тот пожал её. — Я пансексуал Найл. — А я бисексуал Лиам. Один за другим друзья Луи представляются Гарри. — Гей Зейн. — Он слабо, но дружелюбно машет рукой. — Лесбиянка Джейд. — В основном лесбиянка Джеси. — Неопределившийся Шон. Гарри пожимает руки всем, кроме девушек, потому что те крепко обнимают его. — Большой квир-привет всем вам. — Парень отступает и машет всем рукой. — Если хотите, можете называть меня Иисусом, но вообще я Гарри. Никто не задаёт вопросов, зная, что Луи потом сам расскажет, как так вышло, что он появился за руку с человеком, которому дал прозвище Гей-Иисус. Вместо этого ребята объясняют Гарри, как устроена территория фестиваля. — Хотите сходить к киоскам? Я бы поел. Я очень голоден, — говорит Найл. — Ой, кексик, — Шон привлекает парня к себе, — ты всегда голоден. Мы завтракали всего час назад. Все смеются, Гарри наклоняется к Луи, чтобы прошептать: — Они вместе? — Они говорят, что нет, но мы все делаем ставки на то, когда они скажут нам правду. Шон и Найл закатывают глаза, одаривают друг друга многозначительными взглядами и направляются к бесконечному ряду разных киосков и фургонов с едой. — А мы да. — Лиам с улыбкой на лице поднимает руку Зейна. — Вместе, я имею в виду. Почти семь лет. Они направляются следом за Найлом и Шоном. — А мы… у нас всё сложно, — произносит Джейд, беря Джеси за руку. — Но для целей этого дня и, возможно, этой ночи мы вместе. Девушки ухмыляются и устраивают полноценный сеанс поцелуев. Луи знает всё об их как-бы-открытых-но-не-совсем отношениях. Он провёл много ночей, утешая каждую из них поеданием мороженого. По мнению Томлинсона, их проблема заключается в том, что они слишком боятся связывать себя обязательствами, но при этом слишком боятся потерять друг друга. «Сложно» – это мягко сказано. Они прерывают поцелуи и тоже направляются к киоскам за парнями. Луи смотрит на Гарри, который снова морщит нос, пряча улыбку. Он думает, что это, пожалуй, самая милая привычка, что он когда-либо видел. — Что ж, вот и моё племя. Что думаешь? — Мне нравится это слово. Племя. Я думаю, что хотел бы побыть с вами ещё немного, если вы позволите. — Я же сказал, что ты можешь задержаться с нами на сколько угодно. — А что насчёт тебя? — спрашивает Гарри. — Что насчёт меня? — Мне кажется, мы пропустили некоторые основы, — отмечает парень. — Сейчас я знаю о твоих друзьях больше, чем о тебе, а мы до сих пор держимся за руки. — А, ладно. — Томлинсон отпускает руку Гарри и поворачивается к нему лицом. — Я гей Луи. Очень гей Луи. Очень, непоколебимо, абсолютно, безнадёжно гей Луи. Не имею никаких отношений, не считая моей любовной связи с йоркширским чаем. — Приятно познакомиться с тобой, очень гей Луи… уже в четвёртый раз за сегодня. Я, вероятно, ещё на пути к тому, чтобы стать очень геем, и пока остаюсь обычным геем Гарри. Тоже одинок. Дотошно одинок. И, извини, я предпочитаю Эрл Грей. — Может ли Иисус быть богохульником? Если да, то это про тебя. Эрл Грей? Серьёзно, чувак?! — Луи думает, что скоро его щёки отвалятся от улыбок, вызванных Гарри. — Пойдём, Иисус. Давай покажем тебе, что такой Прайд. В итоге они догоняют ребят, крутят призовые колёса, получают бесплатный солнцезащитный крем, бальзам для губ, свистульки, наклейки, временные татуировки и кучу разного радужного добра. На улицах танцуют очень подтянутые парни в очень облегающих плавках – некоторые под музыку, некоторые без неё. Их карманы полны бесплатных презервативов и смазки. Гарри похож на ребёнка, попавшего в кондитерскую – его глаза постоянно округлены, и, кажется, он стремится попробовать тут всё. Быть с Гарри легко. Общение с ним похоже на разговор с самим собой. Множество раз Гарри заканчивает фразу, начатую Луи, или высказывает мысль, которая уже зародилась в голове Томлинсона, но ещё не сформировалась в слова. Это естественно. Удобно. Мило. Луи не привык к чему-то милому. Он привык к быстроте. Грязи. Анонимности. Чем меньше он знает, тем лучше – значит, он не привяжется. Так проще. Он не заводил отношений. Никогда не начинал и не планировал. Вот что может сделать с человеком одно огромное предательство и разбитое сердце в семнадцать лет. А если конкретнее – влюблённость в женатого мужчину, который почти год обещал, что уйдёт от супруги. Гарри пытался расспросить Луи об истории его отношений, но Томлинсон научился профессионально уклоняться от тяжёлых тем. Сегодня они празднуют, он не хочет огорчать Гарри своим негативом. Луи лишь сказал, что недолго с кем-то встречался, но ничего серьёзного никогда не было. Луи знает, что его ответ не удовлетворил парня, и молча благодарит его за то, что тот решил не настаивать. Правда в том, что Луи ничего не хочет так сильно, как остепениться. Но ни один мужчина не казался ему стоящим этого, так что он никогда не позволял себе заходить так далеко. Только недавно прошёл первый год Томлинсона в качестве учителя драмы на дневном отделении средней школы. Он собирается купить дом, поскольку финансовое положение наконец-то позволяет это сделать. Луи знает: чтобы заполнить дом, нужна семья, но он не хочет рисковать разбитым сердцем, а это всегда идёт в комплекте. Несмотря на то, что в течение дня вся компания периодически покупает различные жареные закуски и делится вкусностями друг с другом, они сходятся во мнении, что им необходим нормальный ужин и как можно скорее. Они обсуждают наилучший план действий для удовлетворения потребности в нефестивальной еде. — Я, эм, я утром погуглил несколько мест на случай, если фургоны с едой надоедят, — говорит Гарри остальным. Луи считает милым то, как он находит всё больше способов втереться в круг друзей Томлинсона, и ни один из них нельзя назвать властным. Кажется, Гарри искренне заинтересован в том, чтобы стать частью группы, а ребята приняли его даже лучше, чем Луи надеялся. Джеси отвечает первой: — Не думала, что однажды скажу это, но я перегружена жареной едой. В твоём месте есть салаты? — Да. Там фермерские продукты. По крайней мере, так сказал Yelp. Отзывы отличные. — Фермерские? Мы же в центре Чикаго. Насколько я знаю, здесь не так уж много ферм, — вмешивается Луи. — Эй, солнышко, — с энтузиазмом произносит Гарри. — Я забыл рассказать тебе об одной удивительной вещи, о которой я недавно узнал! — И что это, Иисус? — Это новое изобретение, называемое транспортом. Видишь ли, когда у тебя есть что-то в одном месте, — он активно жестикулирует, — а ты хочешь отвезти это в другое место, ты можешь положить это в машину. Затем с помощью колёс, двигателя и руля автомобилем можно управлять, чтобы он двигался туда, куда тебе надо. Это перемещение, чувак. Прекрасная вещь. Луи пользуется моментом, чтобы упиться Гарри. Он дерзкий маленький засранец, Томлинсону нравятся их подшучивания друг над другом. — Будучи Иисусом, ты говоришь какую-то херню, знаешь? — То же самое Понтий Пилат сказал об Иисусе, — с сарказмом отвечает Гарри. Он довольно ухмыляется, касаясь кончиком языка уголка губ. На этот раз первым реагирует Лиам: он фыркает. Один-единственный звук запускает цепочку смеха. Найл и Шон в припадке падают на траву, Джейд даёт Гарри пять обеими ладонями. Томлинсон наблюдает за тем, как его друзья искренне реагируют на Гарри. Они так не принимали никого, с кем Луи их раньше знакомил. Обычно они испытывали почти не скрываемое раздражение. А теперь его близкие люди наслаждаются компанией Гарри. Луи одновременно испытывает гордость и печаль. Весь день голос в глубине Луи твердит, что Гарри не принадлежит им. Не принадлежит Луи. Он ненастоящий. Ну, ненастоящий в том смысле, в каком Томлинсон хотел бы. Гарри их, его, но только на один день. До этого момента Луи достойно подавлял печаль. Он ведь отлично умеет влюбляться в недоступных мужчин. — Ладно, ладно. Хватит смеяться надо мной, — говорит Луи. Прошло лишь шесть часов, но Луи солгал бы, если бы под пытками сказал, что не испытывает к Гарри чего-то вроде нежности. — Давай попробуем твою новомодную еду, которую привозят на транспорте. Джеси хватает Гарри за руку. — Да, Иисус! Не вводи нас в искушение, но доставь нас в ресторан, полный свежих фермерских продуктов. Как думаешь, у них есть бекон? Луи слышит смех Гарри, идущего с Джеси впереди. Наблюдая, как они уходят, парень на секунду застывает на месте. Зейн хватает его за плечо и нежно целует в висок. — Он хороший парень, — говорит Зейн, всё ещё касаясь губами его виска. — Он… замечательный. — Томлинсон вздыхает. — Он тебе нравится. — Нет. Ну, да, но он не может мне нравиться, поэтому нет. Зейн кивает, понимая, в каком затруднительном положении оказался его друг. — Конечно, может. Милуоки не так уж и далеко. Всего несколько часов езды, чуть больше часа на поезде. Это то же самое, что встречаться с кем-то из южной части города. Если рассуждать логически, то Луи знает, что Зейн прав. Но иррациональная сторона Луи хочет ныть о том, что нет, у них совершенно иная ситуация, Гарри с ними только потому, что в противном случае остался бы совсем один. Он хочет пожаловаться, что добраться до города Гарри – это то же самое, что пересечь океан и попасть в чужую страну. — Неважно. Завтра он возвращается к себе, а я… будет лучше, если я оставлю всё как есть. — Ты заслуживаешь счастья, Лу. Я знаю, что ты пытаешься быть одиноким волком со времён… — Зейн делает паузу. Томлинсон затаивает дыхание, ожидая имя, которое должно вот-вот сорваться с губ его лучшего друга. Именно Зейн был рядом с ним, помогал собрать все осколки. Ему до сих пор тяжело произносить имя парня, который раскрыл всем его тайну в семнадцать лет. — Старшей школы. Но так жить нельзя. Ты же просто находка. Ты заслуживаешь встречаться с таким хорошим парнем, как Гарри. Луи благодарен Зейну за то, что тот не задержался на теме его разбитого сердца. — Я и так с кем-то встречаюсь! — оскорблённо отвечает Томлинсон. — Перепихиваться в тёмных клубах – это не встречаться. Влюбляться в женатых мужчин – это не встречаться. — Это было один раз! — Один раз, который длился год. Будь это кто-то другой, Луи изо всех сил попытался бы прекратить разговор. Но с Зейном он так не может. Никогда не мог. Это особенность друзей, которые знают тебя с тех пор, как ты научился ходить. Они братья во всех смыслах, кроме родственных. Как бы ни было трудно признавать, Зейн никогда не ошибается. Луи нечего сказать в ответ, поэтому он молчит. Они идут рука об руку чуть позади ребят и вскоре достигают места назначения. Как только все рассаживаются, делают заказы, а остальная часть группы увлекается разговорами, Гарри наклоняется к Луи и шепчет: — Привет, солнышко. — И тебе привет. — Я хотел должным образом поблагодарить тебя за предложение потусоваться с вами сегодня. У меня никогда такого не было. У меня есть старшая сестра, она мне как лучшая подруга, но у меня никогда не было… людей. Луи глубоко вздыхает и оглядывает разношёрстную компанию ребят. Каждый из них нашёл свой путь сюда, когда у них тоже никого не было. В средней школе мудак по имени Брэд разоблачил его перед всеми. Летом они тайком целовались за спортивным снаряжением, зажимались в раздевалке футбольного лагеря. Луи думал, что он влюблён. Не то чтобы в их школе не было других геев. В ней училось около восьмисот ребят, там был большой альянс геев и гетеросексуалов, родители, состоящие в нём, постоянно раздавали конфеты. На тот момент Томлинсон не был готов отбросить все остальные лейблы, чтобы нацепить на себя огромный лейбл «гей». Люди наверняка ещё с его юного возраста догадывались, кто он. В ежегоднике средней школы его описали как «Яркий и немного зловещий». Луи благодарен мамам из того альянса. Он не знал, чего ожидать по возвращении в школу, но уж точно он даже не представлял, что увидит Брэда, присосавшегося к лицу Эмбер Макгинли. Когда Томлинсон попытался заговорить с Брэдом на обеденном перерыве, тот заорал: — Отвали, педик! Это не моя проблема, что ты стал грёбаным геем из-за меня! В кафетерии воцарилась тишина, Луи оцепенел. Прежде чем он успел среагировать, мама из альянса, которую, по смутным воспоминаниям парня, звали Карен, подошла и обняла его. Луи уткнулся ей в плечо и сквозь туманную дымку услышал, как она отчитывает Брэда, а все вокруг охают и ахают. В конце концов, женщина вывела его из столовой и спустилась с ним в комнату альянса, где, видимо, всегда находилась другая мама. Карен и Дебби поговорили с Луи о его эмоциях, помогли ему смириться с тем, что он на самом деле гей, не только из-за Брэда. Они пригласили его посетить их собрания, предложили взять с собой друга. Когда Луи рассказал Зейну о случившемся, ему пришлось удерживать друга от того, чтобы «разбить лицо этому придурку клюшкой для лакросса». Вместо этого он убедил парня прийти на встречу альянса. Зейн всегда немного посмеивался над ними. Его ориентация никогда не была секретом, он просто не понимал, зачем ему находиться в какой-то специальной группе только потому, что он гей. Но всё же он пришёл. Бросил один взгляд на Лиама, и для них всё стало понятно. Так их стало трое. Лиам поступил в Нотр-Дам на стипендию по лёгкой атлетике, но потом перевёлся в Северо-Западный университет, чтобы перед вторым курсом присоединиться к Зейну и Луи. С Найлом они быстро подружились ещё в самом начале. Он плюхнулся рядом с Луи, первокурсником, заговорил о какой-то вечеринке, на которую хочет сходить. Найл предложил Томлинсону сходить с ним, поскольку больше никого не знал. Луи поинтересовался, может ли он взять с собой Зейна, на что парень ответил: — Приведи хоть царицу Савскую, мне без разницы. Я за свободную любовь, так что чем больше людей, тем веселее. Этого было достаточно для того, чтобы Луи сразу принял Найла или, скорее, позволил Найлу принять его. Джейд и Джеси присоединились к ним в конце первого курса. Одним поздним вечером Луи работал в комнате с реквизитом и услышал плач в отделе костюмов. Он бродил по коридору в поисках источника звука и наткнулся на Джейд, девушку, которую он узнал по нескольким театральным занятиям. Она плакала, уткнувшись лицом в одежду, всё ещё вставленную в швейную машинку, стоящую перед ней. Луи прочистил горло, чтобы дать знать о своём присутствии, и, когда она даже не подняла голову, спросил, всё ли в порядке. Вместо простого «да» или «нет» девушка разразилась тирадой о том, что её соседка не замечает, как Джейд влюблена в неё. Настолько, что той ночью привела к ним домой другую девушку. За час Луи узнал всё о жизни Джейд и её соседки Джеси. Он настоял на том, чтобы она пришла к нему и Зейну и они вместе что-нибудь придумали. Но необходимости в этом не было. Посреди свидания Джеси поняла, что единственный человек, кого она хочет целовать, – Джейд, и оставила восемьдесят семь голосовых сообщений. При переходе от одного к другому росло её беспокойство о том, почему Джейд не отвечает. На выходе из комнаты с костюмами Луи и Джейд столкнулись с обезумевшей Джеси, которая пришла искать подругу. В итоге, она во всём призналась, пока Томлинсон неловко стоял рядом. На следующий день Джейд позвала Луи потусить в знак благодарности. Как только Луи и парни познакомились с девушками, они все стали маленькой странной семьёй-друзьями. Или «фрэмили» , как они стали называть себя с той ночи. Шон – относительно новичок в их компании. У Найла часто были совместные занятия с ним, поскольку они оба специализировались на музыке. Шон занимался игрой на инструментах, Найл – вокалом. Время от времени они все пересекались с Шоном на вечеринках, а незадолго до выпуска Найл позвал Шона на ужин. С тех пор он остался. Шон и Найл никогда не рассказывали ребятам, что их связывает, но Луи не раз ловил их за переглядками, наполненными напряжением. Они всегда каким-то образом находят способ потрогать друг друга: переплетают под столом ноги или руки, закидывают руки на спинки стульев друг друга, а в итоге обнимают за плечи. Однажды, когда они были далеко за гранью трезвости, Луи зашёл к ним и увидел, как они трутся друг о друга, увидел рот Найла на шее Шона, а руки Шона – на заднице Найла. Хоран пытался списать всё на алкоголь. Но Луи уверен, что им было вызвано не столько их поведение, сколько то, что их поймали. Томлинсон точно знает, что после той ночи они всегда запирают двери, когда остаются одни. Это его люди. Его фрэмили. Его племя. Без них Луи был бы потерян. — Они замечательные. Ты им тоже нравишься. — Луи улыбается Гарри. «Как и мне» остаётся невысказанным. Гарри тянется, чтобы сжать бедро Луи, искра пробегает по его телу. Этот парень словно наэлектризован. Томлинсон жалеет, что не может поместить кусочек этой молнии в бутылку и оставить её себе в качестве сувенира, напоминающего об их совместном дне. — Расскажите же нам, — Найл полностью переключается на Луи и Гарри, — как так вышло, что вы появились вдвоём? Луи знал, что этот момент неизбежен, но он не уверен, что хочет делиться своей глупостью с остальными. — Ну, вот что произошло… — Луи замолкает. Дело не в том, что Томлинсон не хочет рассказывать им о Невесте Франкенштейна. Скорее ему стыдно, что у него вообще появилась такая проблема. Он всегда говорил ребятам, чтобы по возможности они добирались сюда группами. — А произошло следующее, — вмешивается Гарри. — После того, как мы сошли с поезда, было очевидно, что я словно рыба, выброшенная на берег. Солнышко сжалился надо мной и предложил потусоваться с вами, чтобы мне не было одиноко. Именно сейчас Луи понимает, что он определённо испытывает что-то похожее на… то слово, которое он поклялся никогда не чувствовать. Не только из-за своего разбитого сердца и предательства Луи не хотел влюбляться. Также из-за того, что отец бросил маму, когда он был ребёнком. Луи наблюдал, как мама влюбилась в его отчима, – человека, которого парень до сих пор, несмотря ни на что, называет папой – завела с ним четырёх прекрасных дочерей, а потом выдохлась. Луи наблюдал, как мама случайно забеременела от ещё одного мужчины, которой, как парень чувствовал, тоже причинит им всем боль. Вот чем любовь была для Луи. Болью. До этого самого момента Луи никогда не понимал желание отношений. Возможно, то, что кто-то прикрывает твою спину и хранит твои неудачи в секрете от остальных, стоит потенциальной боли. — О-о, Луи сжалился над гэби! — говорит Найл максимально сладким голосом. — Полагаю, это сокращение от гей-бэби? — Гарри смеётся. — Только посмотрите. Наш гэби подрастает! Все смеются, но Луи замечает, как улыбка Гарри немного подрагивает. Прежде чем он успевает спросить, в чём дело, официант возвращается с их едой. Томлинсон делает мысленную пометку узнать это попозже, но Гарри быстро берёт себя в руки и во время всего ужина ведёт себя так, будто ничего не произошло. Луи ничего не хочет так сильно, как оттащить Гарри в сторону и спросить, всё ли в порядке. Может быть, он слишком опекает парня, раз сам Гарри уже забил на это, но Томлинсон не может не чувствовать себя виноватым. Он обязательно спросит позже. А пока Луи пытается насладиться оставшейся частью ужина. Как только все делят счёт, а Луи и Гарри спорят, кто за кого заплатит, они возвращаются на Прайд. В этот раз Гарри держится позади вместе с Луи, незаметно соединяя их руки. — Ты в порядке, Солнышко? — Я? — уточняет Томлинсон, удивлённый вопросом парня. — Да. Ты был тихим во время ужина. Я… что-то не так? Луи останавливается как вкопанный. — Гарри, ты шутишь? Нет, ты ничего не сделал. Но я беспокоился о тебе. Я заметил, что из-за слов Найла ты почему-то опечалился? Расстроился? Я не уверен, что именно случилось, но я знаю, что тебя это задело. Ты забил на это, и я тоже попытался. — Ты… ты заметил? — Да. И что бы там ни было, извини. — Тебе не за что извиняться, Луи. Это не так уж и важно. — Ты можешь рассказать мне? Только если сам хочешь, конечно, — поспешно добавляет Томлинсон. — Это не так уж и важно, правда. Просто всю жизнь меня дразнили за то, что я отличаюсь. За то, что я чувствительный и мягкий. Меня называли педиком больше раз, чем я готов признать. — Я прекрасно это понимаю. — Луи вздыхает. Он ненавидит то, что Гарри тоже пришлось испытать такую боль. — Да, что ж. Я ходил в маленькую школу, где все друг друга знали. Там невозможно хранить секреты, все были знакомы с детства. Когда я понял, что я не гетеро, у меня… у меня не было своего племени. Я был одинок в этом опыте. Всё, что мне говорили – что быть геем неправильно. Что я неправильный, потому что я гей. Так что я стал работать над собой. Луи протягивает руку, чтобы заправить выбившийся локон Гарри под его платок. Кажется, что никаких слов не хватит, поэтому он просто понимающе улыбается. Гарри мягко улыбается в ответ в знак благодарности. — Перед старшей школой я каждый день ходил в спортзал. Поднимал тяжести, бегал. Я был из тех придурков, которые постоянно пьют протеиновые коктейли так, словно это их работа. Когда осенью я вернулся в школу на свой выпускной год, я поставил перед собой задачу скрыть, что я гей, будто это вопрос выживания. У меня были девушки. Много девушек, и всё это время я был несчастен, потому что я… я лгал всем, включая самого себя. — Гарри… — Нет, всё в порядке, — прерывает его парень. — Я не… я не расстроился из-за того, что сказал Найл. Я и правда малыш-гей, потому что я долго не мог принять настоящего себя. Я смотрел на всех вас, и мне стало грустно, потому что у меня никогда… Луи, ваша дружба невероятно особенна. Я благодарен, что мне удалось испытать такое безусловное родство, пусть даже всего на один день. Луи чувствует, как подаётся вперёд, ещё до того, как его мозг успевает это осознать. Прежде чем он мог бы отступить, он поднимается на носочки и оставляет нежнейший поцелуй в уголке губ Гарри. Также быстро Томлинсон отстраняется. — Боже мой, Гарри. Прости. Это было неуместно, мне следовало сначала спросить. Я изв… — Я бы сказал «да». — Что? — Луи тяжело сглатывает. — Если бы сначала спросил меня, я бы ответил «да». — Тогда можно мне сделать это снова? Только теперь по-настоящему? Вместо ответа Гарри отпускает руку Луи и кладёт ладонь ему на щёку, лаская кожу. Томлинсон закрывает глаза и позволяет парню целовать его, он приоткрывает губы лишь на самую малость, но Гарри принимает приглашение. Он запускает язык в рот Луи, и даже тайфун не заставил бы Томлинсона остановить его. В конце концов, что такое тайфун по сравнению с пожаром? А это единственное, чем Луи может описать огонь, охвативший каждую клеточку его тела. Когда Гарри отстраняется, Луи не может с уверенностью сказать, сколько длился поцелуй. Он лишь знает, что недостаточно. Если это был их первый поцелуй, когда у них оставалась капля приличия из-за общественных норм, то Томлинсон даже не представляет, как они будут целоваться за закрытыми дверями, когда не останется запретов. Луи хочет знать о Гарри всё, включая вкус его губ, без следов от карамельного чизкейка или солёного июньского пота. Он хочет чувствовать Гарри на своём языке, чувствовать, как рука Гарри сжимает его волосы. Он хочет слышать, как Гарри стонет от действий Луи. С Гарри Луи хочет всего, чего, как он говорил себе раньше, ему не было нужно. И, чёрт возьми, если его это не пугает… — Ты не ошибся, Солнышко. Согласие и правда сексуально. — Гарри ухмыляется и снова целует парня – нежно, как шёлк. Вместо того, чтобы признать чувства от только что произошедшего, Луи улыбается и хватает Гарри за руку в миллионный раз за день. — Хочешь, чтобы тебе нарисовали что-нибудь на лице? — интересуется он у Гарри. — Только если ты выберешь мне рисунок и позволишь мне сделать то же самое для тебя. Луи отправился бы на Нептун, если бы Гарри попросил. Гарри подводит Томлинсона к стенду, где рисуют на лицах. Они очень серьёзно относятся к выбору рисунка, с хихиканьем прячут эскизы друг от друга. Они сидят спина к спине, пока художники творят своё волшебство. Луи надеется, что Гарри понравится принятое им решение и он оценит идею, которая была вложена. Томлинсон очень обеспокоен выбором Гарри. Он украдкой взглянул на лист, который парень передавал художнику, и он почти на сто процентов уверен, что увидел там член и всё, что находится вокруг него. Когда с каждым из них заканчивают, Гарри просится первым посмотреть, как его разрисовали. Луи соглашается и поднимает зеркало так, чтобы, когда парень на счёт три открыл глаза, он увидел, что для него задумал Томлинсон. — Бабочка? Это не просто бабочка. Предварительно Луи отвёл художницу в сторону, чтобы обсудить дизайн. Он хотел включить в рисунок блёстки у глаз Гарри. Крылья окружают их, делая частью всего изображения. Девушка спросила, какой цвет использовать, его первым вариантом оказался голубой. — Тебе нравится? — Луи… я… Сердце Томлинсона замирает. Блять. Он уверен, что Гарри разочарован. Ему следовало попросить звезду или ещё что-нибудь простое. — Это же цвет твоих глаз. Она прекрасна. У Луи перехватывает дыхание. Он спрашивает: — Хочешь узнать, почему я выбрал её? Гарри кивает, не сводя глаз со своего отражения и крутя перед зеркалом головой из стороны в сторону. — Когда ты рассказал мне о своём опыте принятия ориентации… ты сказал, что много лгал. Но тебе надо кое-что понять. Бабочка не лжёт, пока она гусеница. Она просто ещё не добралась до той стадии, когда может взлететь. Тебе нужно пройти через некоторые изменения, чтобы добраться до своего настоящего «я». В этом нет ничего неправильного. В тебе нет ничего неправильного. Гарри смотрит на него, смаргивая слёзы. — Луи… Томлинсон собирается с духом, не уверенный в том, что Гарри хочет сказать ему. — Теперь мне плохо из-за того, что я выбрал для твоего лица гигантский член. — О боже мой. Я знал. Я, блять, знал, что ты попросишь нарисовать член мне на лице! От улыбки глаза Гарри прищуриваются, из-за этого кажется, будто бабочка шевелится. — Ты правда думаешь, что я сделал бы нечто подобное? На самом деле Луи так не думает. Все восемь часов их знакомства Гарри показывал, что ему можно доверять. И всё же Томлинсон облегчённо выдыхает. — Хорошо. Закрой глаза, — просит Гарри и осторожно забирает зеркало из рук парня. Луи делает то, что его попросили, и глубоко вздыхает. — Готов? Три, два, один. Можешь открыть глаза, Лу. Над его глазами нарисованы половина солнца и оранжево-розовые облака. — Я же говорил, что ты олицетворение солнца. Но дело не только в этом. Это восход солнца. Ты для меня – восход солнца. Из-за тебя я чувствую, что этот день – шанс начать всё заново. Смотреть на тебя – всё равно что смотреть на новое начало, наполненное бесконечными возможностями и обещаниями. Ты мир, спокойствие и просветление, я уже не тот человек, каким был до тебя. И я не хочу быть прежним собой. Что бы ни случилось, завтра взойдёт солнце, и мы начнём всё с чистого листа. Настаёт очередь Луи бороться со слезами. С ним ещё никто так не разговаривал. На него ещё никогда так не смотрели. Никто не видел его так, как Гарри. — Мы плачем из-за краски на лице? — спрашивает Томлинсон. — Думаю, мы оба знаем, что это немного больше, чем просто краска, — отвечает Гарри. Убрав зеркало, он заключает Луи в объятия. Так они и стоят, вдыхая друг друга. Нет ни одного места, кроме этого, где Луи предпочёл бы быть. — Эй! Парни! Нам надо спуститься на набережную, пока там не заняли все хорошие места, откуда можно посмотреть фейерверк! Луи резко оборачивается и замечает Джейд. Она прикусывает щёку, чтобы скрыть улыбку, которая так и собирается появиться на её лице. Они неофициально стали опекать друг друга. Джейд ему как сестра, она читает Луи, как открытую книгу. И она явно знает, что сейчас каждая страница книги Луи наполнена Гарри. Гарри. Гарри. — Да-да. Идём! — в ответ кричит Томлинсон. Его рука снова находит дом в ладони Гарри, это уже стало чем-то естественным. Когда они идут к остальным ребятам, Гарри во второй раз спрашивает, действительно ли Луи думал, что он настолько нелеп, что попросит нарисовать ему на лице член. — Я мельком увидел бумажку! — восклицает Томлинсон в свою защиту. — Ха! Я знал, что ты будешь хитрить! — Гарри целует парня в макушку. Он прочищает горло и тихо добавляет: — Кроме того, если бы я захотел, чтобы на твоём лице оказался гигантский член, мне бы для этого не понадобились краски. Луи давится воздухом, которым дышал. Или, скорее, совсем не дышал. — Иисус! — Луи закашливается. — Ты весь день меня так называешь. — Гарри дарит Луи ухмылку, которую парень уже считает его фишкой. Он продолжает говорить в ухо Томлинсона низким пьянящим голосом: — Может быть, если нам обоим повезёт этой ночью, я услышу это ещё несколько раз? — Ты, блять, убьёшь меня, Гарри. Как только они спускаются к реке и находят приличный участок травы, где можно дождаться сумерек, парни снова прижимаются друг к другу. — Сыграем в «Я никогда не»? — предлагает Зейн. — У нас нет выпивки, будет не так весело, — Лиам фыркает, — но давайте. У нас достаточно времени. Это всем знакомая игра, за которую они принимались, как правило, когда им надо было скоротать время. Можно подумать, что с годами им должно быть всё сложнее и сложнее, поскольку они уже практически всё знают друг о друге, но каким-то образом им удаётся находить новые вопросы. На игру уходит около часа. Каждый специально пытается сделать так, чтобы какой-то другой игрок загнул палец. Джеси целится на Джейд с какой-то их личной шуткой, которую Луи, как ни странно, не понимает. Зейн выбирает жертвами Джейд и Джеси, сказав о том, что он никогда не был лесбиянкой. Найл использует против Луи и Гарри «Мне никогда не разрисовывали лицо на Прайде». Луи отвечает ему: «Я никогда не запускал руки в штаны Шона». Вместо возмущений Найл просто пожимает плечами и загибает палец, бормоча: «Не моя вина, что ты даже не знаешь, что упустил». А Шон тем временем прячет лицо в руках. Когда вновь наступает очередь Гарри, он тихо и задумчиво говорит: «Я никогда не был влюблён». Луи наблюдает за тем, как все его друзья недовольно стонут и загибают пальцы. У Луи щемит сердце, когда он в очередной раз осознаёт, как сильно он боролся с идеей любви. Однако его удивляет, что Гарри тоже не испытывал этого чувства. А ещё Томлинсон ощущает укол печали от того, что он, по-видимому, опять начал влюбляться в того, кто с ним не на одной волне. — Ты не был влюблён? — наклонившись, Гарри шепчет Луи на ухо, от его горячего дыхания по спине пробегает дрожь. Томлинсон немного подаётся вперёд, чтобы повернуться лицом к парню. — Нет. Когда-то я думал, что знаю, что такое любовь, но сейчас я в этом сомневаюсь. Правда в том, что Луи действительно не знает. Всё, что он испытывал раньше, бледнеет на фоне того, что он почувствовал к Гарри всего за девять часов. — Не могу поверить, что ты тоже не был влюблён. — Луи опускается обратно на грудь парня. Тот снова наклоняется к его уху. — Наверное, я думал, что нет, но… сегодняшний день очень похож на влюблённость, так что кто знает? Всё тело Луи застывает, время останавливается. Он ничего не говорит, боится испортить самый прекрасный момент в своей жизни. Вместо этого Луи берёт руку Гарри и, поднеся к губам, целует её с такой нежностью, на которую, он считал, он не был способен. Как только его губы отстраняются от кожи, взрывается первый фейерверк. И если раньше Луи не верил в знаки, то теперь точно верит. Под покровом темноты, когда все остальные сосредоточены на небе, он вытирает одинокую слезу, скатившуюся по щеке. Вместо того, чтобы бороться со своей головой, он позволяет своему сердцу быть. Чувствовать. Делать. Он так устал от этой борьбы. Следующий час, наблюдая, как искры озаряют чикагское небо, Луи сидит в объятиях Гарри, думает о том, как они могут всё устроить. Когда парень начинает покрывать поцелуями его ключицы, он решает, что разберётся с этой проблемой позже. Восход солнца на лице напоминает ему, что всегда есть обещание завтрашнего дня. Фейерверк заканчивается, все пытаются договориться между собой о встрече на позднем завтраке. Рискнув, Томлинсон шепчет Гарри: — Поехали ко мне? Парень с энтузиазмом кивает, на его лице появляется сонная улыбка. Луи уверен, это зрелище ему никогда не надоест. Они все прощаются, друзья Луи заключают Гарри в объятия, рассказывая, как им понравилось проводить время с ним и как они ждут следующую встречу. У Томлинсона появляется обнадёживающая мысль, что так может быть всегда. Зейн понимающе улыбается другу. — Напишешь мне, когда доберёшься домой? — Конечно. — Готов? — Гарри протягивает ладонь, и Луи с радостью занимает своё любимое место в его руке. Они направляются обратно к метро. Однако толпа похожа скорее на стадо крупнорогатого скота, чем на людей. Большая часть посетителей Прайда тоже идёт к станции. Луи и Гарри никак не могут продолжать держаться за руки, двигаясь бок о бок, поэтому Томлинсон берёт инициативу на себя, а Гарри крепко хватается за заднюю часть его футболки. Они пытаются пробраться к передней части платформы. Пока выдаётся мгновение спокойствия, Гарри настойчиво целует шею Луи, покусывая и посасывая кожу. Парень уверен, что там останется след. Вместо того, чтобы остановить Гарри, он наклоняет голову, давая ему больше места. Поезд останавливается, безумная толпа людей рвётся к его дверям. Томлинсон чувствует, как рука Гарри на мгновение покидает его спину, но так же быстро снова хватается. Поэтому Луи продолжает пробираться в вагон. Тела набивают его, как селёдки в бочке. Лишь когда двери закрываются, Луи оборачивается, чтобы сказать Гарри, что, возможно, им следовало дождаться следующего поезда. Вот только. Гарри нет. Женщина средних лет смотрит на Луи в ответ. Глаза парня округляются, когда он замечает Гарри, стоящим на платформе по другую сторону закрытых дверей. Он пытается добраться до Гарри, сделать хоть что-нибудь. Но прежде чем Луи успевает пошевелиться, поезд трогается с места, а парень наваливается на человека рядом с ним. Мысли стремительно проносятся в голове. Он потерял Гарри. Томлинсон тянется за телефоном только для того, чтобы понять, что у него нет номера парня. Его сердце замирает. За одиннадцать часов Луи влюбился. А за одиннадцать секунд потерял Гарри навсегда. Он пытается вдохнуть, но воздух горячий, липкий, удушливый. Он потерял Гарри, у него нет шансов найти его. Луи решает, что лучший план действий в сложившейся ситуации – ждать на платформе, где он в первый раз сел в поезд, и надеяться, что Гарри подумает о том же самом. Четырнадцать минут спустя Томлинсон оказывается на скамейке у выхода из поезда и отправляет сообщение в групповой чат. Луи: Я потерял Гарри Лиам: В смысле ты потерял Гарри? Джейд: А? Луи: Мы разминулись у вагона. Меня втолкнули внутрь, а его оттянули назад Найл: Позвони ему Луи: Не могу Зейн: Почему? Луи: Потому что я настолько тупой, что не взял у него номер Джейд: Чееееееее? Нееееееет Луи: Я даже не знаю его грёбаную фамилию Зейн: Что ты планируешь делать? Джеси: О, малыш. Это отстойно Луи: Я жду на своей станции Луи: Когда мы утром встретились, он сказал, что заметил, как я сажусь в поезд Луи: Надеюсь, он вспомнит, на какой станции это было, и тоже подумает, что надо сойти на ней Шон: Уверен, так и будет, Лу Лиам: Я верю в Иисуса, Л Найл: Хахаха главное верить Луи: Рад, что вы в состоянии смеяться, ребята Зейн: Просто пытаемся приободрить тебя, малыш Джеси: Держи нас в курсе Луи откладывает телефон, понимая, что нет смысла расстраиваться из-за друзей. Они не осознают глубину его чувств к Гарри. Ладно, они осознают, но это, блять, не имеет значения, потому что он потерял Гарри. Ему кажется, что вселенная сыграла с ним злую шутку. Именно в тот момент, когда Томлинсон наконец принял, что он больше не хочет быть сам по себе, вселенная сделала так, что он остался одиноким. Очень одиноким. Поезда сменяют друг друга, все надежды рушатся. Луи чувствует себя всё хуже и хуже, когда Гарри не выходит из очередного вагона. Зейн: Есть успехи? Луи: Нет Луи: Я сдаюсь Луи: Прошло почти два часа Лиам: Подожди ещё один поезд Лиам: Никогда не знаешь наверняка Джейд: Скрестим пальцы Луи знает, что это бесполезно, но на всякий случай ждёт последний поезд. Затаив дыхание, он смотрит, как тот останавливается. Из него выходит лишь небольшая горстка людей, среди которых нет Гарри. Луи выдыхает, совершенно разбитый. Он достаёт телефон, чтобы отправить ребятам сообщение о том, что он прекращает ждать, как его телефон разряжается. Нахуй вселенную. В полном унынии Луи покидает метро. Он практически заставляет свои ноги нести его несколько кварталов до дома. Он даже не добирается до своей кровати, решив, что диван достаточно хорош для его разбитого сердца. Прошли годы с тех пор, как Томлинсон позволял себе чувствовать что-то большее, чем жар от анонимного незнакомца. Ничего не спрашивай, ничего не говори, а самое главное – не привязывайся, чтобы не стало больно. Во всём виноват Невеста Франкенштейна. Если бы он не был грёбаным извращенцем, Гарри не понадобилось бы становиться его Гей-Иисусом. Луи продолжал бы жить своей жизнью, даже не догадываясь, что его сердце может чувствовать нечто похожее на любовь из-за слишком длинных конечностей и слишком коротких шорт. Луи никогда бы не узнал, каково это – вложить свою ладонь в чужую, которая словно специально создана для того, чтобы держать его. Он никогда бы не почувствовал огонь внутри из-за простого поцелуя. Он никогда бы не увидел, как его друзья так хорошо принимают в компанию нового человека, которого привёл Луи. У него бы никогда не промелькнула мысль о Джейд и Джеси, стоящих рядом с его сёстрами в одинаковых платьях свидетельниц цвета слоновой кости. Это больнее всего. Томлинсон обещал себе, что никогда не выйдет замуж, но стоило ему провести один день с Гарри, как он уже задумался о свадебных цветах и захотел провести медовый месяц на Бали. Должно быть, от размышлений о бёдрах Гарри в грёбаных жёлтых шортах Луи задремал. Он просыпается от стука в дверь. Пребывая в сонном тумане, парень на мгновение теряет ориентацию. На то, чтобы всё вспомнить, ему требуется пара секунд. Вспомнить, почему он лежит на диване один, а не в своей постели вместе с Гарри. — Луи, дорогой, открой дверь! — просит Джейд. У всех из них есть ключи от квартир друг друга, но Томлинсон молча благодарит друзей за то, что они уважают его личное пространство, хотя могли бы просто ворваться сюда. Парень оглядывает себя в зеркале в прихожей и тяжело сглатывает от вида размазанной жёлтой краски. Он подносит пальцы ко лбу, ещё сильнее растирает её, проклиная вселенную. У них были обещания и бесконечные возможности завтрашнего дня. Остаться без Гарри – самый жестокий расклад событий. Луи открывает дверь, и, оказывается, за ней стоит не только Джейд, но и вся его фрэмили. После Прайда все они в разной степени похмелья. Ком застревает в горле. Возможно, Гарри был прав. Взойдёт солнце, и мы начнём всё с чистого листа. — Луи. — Найл пробирается к нему, расталкивая остальных ребят локтями. — Ты проверял телефон? Томлинсон хлопает себя по карманам, прежде чем находит и вытаскивает безжизненный гаджет. — Нет, — парень вздыхает, — он разрядился. — Поставь его на зарядку, — почти пищит Лиам. — Просто скажите, в чём дело. — Луи слишком раздражён, чтобы участвовать в их играх. Очевидно, есть что-то, что они с пеной у рта хотят сообщить ему. Их способность сохранять беспристрастное выражение лица оставляет желать лучшего. — Хорошо. Итак, — начинает Найл. — Ночью мы с Шоном обсуждали, как можно попытаться найти Гарри. — Ребята, он исчез. Просто… оставьте всё как есть. Я уже двинулся дальше. — Ага, и краска с твоего лица, отпечатавшаяся по всей диванной подушке, ясно указывает на то, что ты вернулся домой без каких-либо изменений и двинулся дальше. — Джеси закатывает глаза. — Как я и говорил, — встревает Найл, не дав Луи саркастично ответить. — Шон выложил несколько фотографий в Instagram и добавил все возможные хэштеги, связанные с Прайдом, и это заставило меня задуматься. Томлинсон усмехается. Шон практически живёт в Instagram, но очень маловероятно, что он нашёл Гарри, не зная ничего, кроме его первого имени. — Выслушай его, Лу, — мягко говорит Зейн. — Да, выслушай меня. Так вот, хэштеги заставили меня задуматься. Может быть, стоит начать поиск с них? Кто знает, какой пост завирусится, верно? — Я ещё не настолько отчаялся, ребята. — Луи стонет и отворачивается от них, плюхаясь обратно на диван. Он наблюдает за тем, как все проходят вглубь квартиры и занимают привычные места. Зейн и Лиам уютно устраиваются на диванчике для двоих, Джеси – на дальнем конце дивана, Джейд – на полу между её ног, Найл – рядом с Луи, а Шон – в потёртом кресле в углу. — Мы знаем, что ты не отчаялся, малыш, — заверяет Джейд, смотря на парня. — А ещё мы знаем, как сильно ты… как легко тебе вчера было с Гарри. — Легко пришло, легко ушло, — отвечает Луи. — Значит так, — резко прерывает Лиам, — ты будешь должен мне двадцать баксов за каждый раз, что ты откроешь рот, пока мы не закончим. Продолжай, Найлер. — Итак, я подумал, что ты можешь попробовать такой способ. Но я знал, что ты не станешь, и тогда я подумал, что мне стоит взяться за это дело вместо тебя. — Лучше тебе этого, блять, не делать, придурок. — Луи драматично поворачивается к Найлу. Это его худший кошмар. Он знает, что Найл знает, что Луи возненавидит это. Но Найл всё равно мог осуществить свой план, просто чтобы повеселиться за счёт Луи. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не стал это делать? — Не стал, но я был готов. — Найл игриво шлёпает Томлинсона по руке. — Ты должен мне двадцать баксов, — протягивает Лиам. — Я дам пятьдесят, если вы перейдёте сразу к делу, — рычит Луи. — Найл, блять, нашёл его, ясно? Всё просто. — Шон зевает. — Он что? — Луи несколько раз глубоко вдыхает и медленно поворачивается, чтобы взглянуть на долговязого парня, развалившегося на кресле. — Шон, мы должны были подготовить его, — напоминает Зейн. — Если бы он не сказал, это сделала бы я, — добавляет Джеси. — Что? Пятьдесят баксов – это пятьдесят баксов, а Луи ведёт себя по-детски. Джейд шлёпает Джеси по ноге, Лиам ругает её, объясняя, что он пытался вытянуть из Луи деньги лично для себя, Зейн мягко пихает его, говоря что-то о том, что Луи наконец-то нашёл любовь и это важнее денег. Найл оказывается рядом с Шоном, они оба глупо смеются, щекоча друг друга. Вокруг сплошной шум. Его настолько много, что Луи не в состоянии думать. — Замолчите все. Замолчите. Замолчите! — кричит Луи. — Пусть один человек нормально расскажет мне, в чём дело. Вы меня все бесите, поэтому я выбираю Зейна. Он единственный, кто не издаёт так много шума. — Но… — возникает Найл, однако Томлинсон сразу прерывает его. — Я сказал Зейн. Пожалуйста? — Хорошо, Луи. — Зейн прочищает горло. — Ночью Найл созвонился с нами и попросил посмотреть теги с Прайдом на разных платформах. У каждого из нас было своё приложение. У Шона – Instagram, у девочек – Tumblr, у Лиама – Facebook, у нас с Найлом – Twitter. Каким-то образом Найл по тегу #ПрайдВЧикаго нашёл твит, в котором стоял ещё один тег: #ПомогитеНайтиСолнышко. Кровь Луи стучит в ушах, из-за чего он слышит только «вуш-вуш-вуш». Не может быть. Или может? — Понимаешь, он затрендился. Под этим тегом почти семнадцать тысяч твитов. Помогите Найти Солнышко. Каковы шансы, что есть ещё один потерявшийся парень по прозвищу Солнышко? Семнадцать тысяч человек обсуждают поиск Солнышка, но это может быть что угодно. Нет смысла возлагать слишком большие надежды. За исключением того, что надежда всё же растёт. Стремительно. — Ладно. И что всё это значит? — Луи старается нормально дышать, но терпит неудачу. — Найл отследил, с чего начинается тег, — объясняет Зейн, а Найл передаёт Томлинсону свой телефон. — Смотри! Луи пытается осмыслить слова, написанные на экране. @StylinHarry: Итак, я вроде как влюбился в одного парня на #ПрайдВЧикаго. Мы поцеловались, и зажглись фейерверки. В прямом смысле. Он учитель драмы. Его зовут Луи, но я предпочитаю «Солнышко». Очень красивый. Самый красивый. Мы потеряли друг друга, а я грёбаный идиот, который забыл взять его номер. Кто-нибудь его знает? #ПомогитеНайтиСолнышко Чёрт возьми. Это он. Он Солнышко, а Гарри ищет его. Мысли стремительно проносятся в голове. Все события предыдущего дня возвращаются, начиная с самого первого момента, когда он почувствовал, как странные, но нежные руки обнимают его, и заканчивая фантазией приколоть к лацкану пиджака бутоньерку с орхидеей и идти по проходу с лепестками роз. — А вы уже… Луи замолкает. Он не уверен, чего боится больше: того, что они написали Гарри, или того, что они не написали Гарри. Если это будет делать Томлинсон, ему сначала придётся со многим смириться. Для начала ему надо смириться с тем, что влюблённость может полностью разрушить его. И с тем, что может не разрушить вовсе. Ему надо смириться с реальностью, в которой тяжело встречаться на расстоянии, но сдаться он не сможет. Луи должен смириться с тем, что он разрушает свои стены и защиту, которые возводил всю жизнь. Конечно, он впускал сквозь них ребят, но лишь частично. Даже Зейн не знает о ночах, когда Луи в одиночестве рыдал после того, как они все расходились по своим домам и воцарялась тишина. — Нет, малыш. Не мы должны это сделать. — Джейд смотрит на него добрым понимающим взглядом. — Чего ты ждёшь? — спрашивает Лиам. — Не знаю. Мне кажется… это слишком просто. Всё это. Люди не должны находить свою вторую половинку в грёбаном метро. Не должно всё складываться так… идеально. Потерять его было чертовски больно, а мы провели вместе лишь один день. Что, если… — А что, если получится? — подаёт голос Шон. — Не пойми меня неправильно, Луи. Я знаю, что я с вами далеко не с самого начала, может, не мне стоит это говорить. Но. Разве ты не устал притворяться безразличным? — Я не притворяюсь, — защищается Томлинсон, фыркая. — Притворяешься, — настаивает Шон. — Если бы тебе действительно было плевать, мы бы здесь не сидели. Ты бы не втянул нас в эту маленькую фрэмили. Ведь именно ты сделал это, — он жестом обводит всех присутствующих, — тебе было настолько небезразлично, что ты не оставил нас одних. Из того, что я знаю, ты не хотел, чтобы Найл один пошёл на вечеринку. Ты не хотел, чтобы Джейд в одиночестве плакала в костюмерной. Ты не хотел, чтобы Джеси чувствовала себя брошенной и одинокой. А что насчёт меня? Ещё до того, как Найл позвал меня на ужин, ты всегда подходил ко мне поздороваться на вечеринках, потому что я стоял там один. Ты всё это сделал, Луи. Мне хочется думать, что мы в любом случае стали бы друзьями. Но ты сделал нас семьёй. Ты мама нашего племени. Луи на грани слёз. Он никогда не думал об этих людях в таком ключе. Они никогда не обсуждали, что Луи стал своего рода неофициальным лидером. Он всегда считал, что дело только в том, что он преподаватель, он умеет заниматься организационными вещами, создавать групповые чаты, превращать частичные планы в полноценные маршруты действий. Луи полагал, что чаще всего они собираются у него лишь потому, что у него самая большая гостиная. Но, возможно, дело в том, что он и правда стал их приёмной мамой. — И как дети твоего племени, — продолжает Шон, — мы здесь, чтобы сказать тебе, что ты тоже не заслуживаешь одиночества. Послушай нас. Только в этот раз. — А если всё пойдёт не так? — шепчет Томлинсон. — Тогда мы будем рядом. Мы будем рядом завтра, послезавтра и столько, сколько потребуется, чтобы ты был готов начать всё с чистого листа. Слова Гарри снова и снова прокручиваются у него в голове. Взойдёт солнце, и мы начнём всё с чистого листа. Луи оглядывает шесть лиц, которых, по сути, он объединил. Шесть человек, которые не сидели бы вместе, если бы не он. На мгновение он задумывается, а что, если Гарри уйдёт так же быстро, как появился, и нарушит равновесие в их компании? Томлинсон понимает, что большую часть вчерашнего дня ему казалось, что Гарри был с ними с самого начала. И так может быть всегда. — Что мне делать? — спрашивает Луи, чувствуя прилив адреналина. Гарри нашёлся. Остаётся надеяться, что он до сих пор в Чикаго, недалеко от той станции метро, а значит, и от Луи. Иррациональная часть парня хочет схватить телефон и начать безостановочно твитить, бегая по улицам – может, у Гарри включены уведомления, стоит высокая громкость, и так он найдёт его. — Прежде всего, дыши. — Джейд поднимается с пола и занимает свободное место на диване рядом с Луи. — Поставь телефон на зарядку. Умойся, выпей чашку чая, прежде чем решить, хочешь ли этого, Лу. — Мне не надо ничего делать, чтобы принять решение. Я… — он глубоко вздыхает, — я и так всё понимаю. Я не могу знать наверняка, но, думаю, что всё же знаю. Мне так кажется. Я влюблён в него. Возможно ли это? Это, пожалуй, самое тупое дерьмо, что я когда-либо говорил. Если вы скажете, что это не так, я буду спорить. Но… Томлинсон смаргивает слёзы. — Он здесь. Во мне. Он засел в моих костях. Моё тело вибрирует от желания вложить в его руку свою и успокоиться. — Это не глупо. — Зейн подаётся вперёд. — Это… это любовь, малыш. Это самое настоящее, что есть в мире, и когда ты знаешь, ты просто... ты, блять, знаешь. Прежде Луи чувствовал такое спокойствие, когда все его друзья притёрлись друг к другу. Ему требуется несколько мгновений, чтобы настроиться. Не произнеся больше ни слова, он уходит, чтобы поставить телефон на зарядку и умыться. Завтра наступит, принесёт с собой безграничные возможности. Обещание нового дня, нового шанса, новой… любви. Чистя зубы, парень видит, как загорается экран телефона. Появляется около тысячи уведомлений, он ощущает волну благодарности своему племени. Судя по количеству постоянно всплывающих уведомлений, они без остановки пытались связаться с ним со вчерашнего вечера. Луи сплёвывает зубную пасту и отправляется проверять телефон, решив прочитать все сообщения после того, как он составит очень осторожный ответ для Гарри. Но. Сообщения не только от людей, тихо общающихся в гостиной. Они почти от всех людей, с кем Луи когда-либо был знаком. Мама-медведица: Луи, есть ли шанс, что ты тот самый потерянный учитель драмы, солнышко, который постоянно появляется в моей ленте? Лотти: ЭМ ТЫ ПОЦЕЛОВАЛ ПАРНЯ И ПОТЕРЯЛ ЕГО? Дядя Пит: …может, это ты? Число уведомлений в Twitter достигло двух сотен. Даже его бывший ученик процитировал твит Гарри и написал: «@tommoknowsbest Это ты? Если да, тебе лучше прийти и забрать своего мужчину!» — Чёрт возьми, ребята, — громко произносит Томлинсон, вынуждая группу присоединиться к нему в спальне. Они заползают на матрас, как делали это уже тысячу раз, переплетают конечности, словно они двадцативосьминогое существо. — Не прошло двенадцати часов, а я уверен, что каждый человек, которого я когда-либо встречал, отправил мне твит или отметил меня под ним. — Видишь? Мы все хотим, чтобы ты обрёл счастье, — говорит Лиам. — Что ты собираешься написать? — интересуется Найл. — Понятия не имею. Он, вероятно, всё равно не увидит. Под его твитом около двадцати тысяч ответов. Как, чёрт возьми, он просмотрит их и заметит мой? — Ты всё равно должен попытаться. Он найдёт тебя. Он нашёл тебя один раз, второй раз, найдёт и третий. Я чувствую это, малыш. — Джейд мягко улыбается. Луи солгал бы, если бы сказал, что не чувствует то же самое. Он кивает в знак согласия, все высказывают свои идеи насчёт того, каким должен быть твит Томлинсона. Пока друзья спорят, он печатает первое, что приходит в голову. @tommoknowsbest: @StylinHarry Как странно! Вчера я тоже вроде как влюбился в парня на #ПрайдВЧикаго. Он утверждает, что его зовут Гарри, но я думаю, это его прикрытие для второго пришествия Христа. Не уверен, что он осознаёт, что на самом деле это он самый красивый. Я придурок, потому что потерял его, не узнав ни номера, ни даже фамилии #ГейИисус #МойБогИГейситель #ОтведиМеняВЦерковь Луи затаивает дыхание и нажимает кнопку отправки твита, прежде чем успевает всё обдумать и струсить. Телефон Шона сразу звенит, отчего Томлинсон смеётся. Ну конечно, Шон поставил на него уведомления. Луи наблюдает за тем, как друг достаёт телефон и читает написанный им твит. Они встречаются взглядами, в глазах Шона видно предвкушение. Луи с улыбкой кивает, разрешая показать твит по-прежнему спорящим ребятам. Прежде чем Шон успевает открыть рот, раздаётся ещё один сигнал телефона. Он вибрирует в руке Луи. Парень напрягается. Не может быть, что Гарри уже ответил ему. Это было бы чудом. Луи видит упоминание в Twitter. От Гарри. Это и правда чудо. С другой стороны, Луи ведь имеет дело с Гей-Иисусом. Он снимает блокировку экрана и дрожащими пальцами открывает приложение. @StylinHarry: @tommoknowsbest Хей, Солнышко. Не уверен насчёт церкви, но, если ты готов, я бы хотел #ОтвестиТебяНаУжин #ИОстатьсяНаДесерт #ТыМоёСолнышко #ЯНашёлСолнышко Луи читает твит. И второй раз. А потом ещё один для подстраховки. И ещё несколько. Потому что Гарри нашёл его. Снова. В какой-то момент все ребята замолкают, и когда Луи поднимает глаза, все взгляды устремлены на него. Джеси держит телефон Шона – Томлинсон предполагает, что его передают из рук в руки, чтобы все увидели их переписку. Ещё до того, как Луи успевает спросить их мысли и мнения по поводу того, как Гарри так быстро увидел его ответ, Зейн сжимает колено друга. — Не сомневайся, Лу, — успокаивающе говорит Зейн. Луи на мгновение разевает рот, прежде чем снова взяться за телефон. @tommoknowsbest: @StylinHarry Ужин это хорошая идея #ОднаждыЯПотерялся #НоТеперьЯНашёлся

✉

Пять ночей спустя Луи стоит у дверей квартиры Гарри. Поездка в Милуоки оказалась быстрой и безболезненной. Томлинсон не раз ловил себя на мысли о том, что он легко привык бы к этому, раз Гарри ждёт его на другом конце. Хотя он бы пересёк и всю страну, чтобы добраться до него. С волнением Луи стучит в дверь Гарри. Как только они перешли в дм, Томлинсон начал почти всё время общаться с парнем. Мгновенно они переключились с дм на обычные сообщения и так же быстро – с сообщений на звонки. Через два дня звонки сменились FaceTime, они связывались там, пока Гарри чистил зубы, а Луи заваривал чай. Рот полон зубной пасты, волосы собраны крабиком, он одет в мешковатую футболку, на которой уже появились дырки, но Луи пришлось подавить вздох от красоты Гарри. Они носили телефоны с включённым FaceTime из комнаты в комнату, пока занимались утренней рутиной, до того момента, как Гарри понадобилось уйти на работу. Они пообещали друг другу, что созвонятся позже. Это «позже» наступило, когда они оба уже едва не засыпали. Луи извинился за то, что потерял Гарри, за то, что не попытался усерднее добраться до него на платформе. Парень мягко шикнул на него, напомнив, что это уже не имеет значения, ведь они нашли друг друга. Они обсудили планы на выходные, Гарри сказал Луи принарядиться для их свидания, а Томлинсон глупо пошутил о том, что явится к Иисусу в своём лучшем облачении. Луи слышит мяуканье с другой стороны двери. Кажется, кошка предупреждает Гарри о госте, как будто стука недостаточно. Он видит, как поворачивается ручка, и, затаив дыхание, ждёт. — Привет, Солнышко, — говорит Гарри, открывая дверь. Луи сейчас упадёт в обморок. Если он думал, что Гарри прекрасен в крошечных шортах, пастельной тай-дай футболке и радужном платке, то сейчас он абсолютно неземной. Гарри с ног до головы одет в чёрное – его личный Иисус, слишком похожий на грех. Его волосы распущены мягкими локонами, едва касаются плеч, обтянутых чёрной рубашкой на пуговицах, большая часть из которых расстёгнута. На нём также чёрный пиджак и шёлковый платок на шее. Его наряд дополняют узкие чёрные джинсы и пара потрясающих блестящих золотых ботинок. — Иисус… — шепчет Луи. — Можешь называть меня просто Гарри. Парень улыбается и заключает Луи в объятия, говорящие тысячу слов. Когда проходит, кажется, вечность, Томлинсон делает шаг назад, чтобы снова оглядеть Гарри. — Ты… ты прекрасен, — произносит Луи, начиная немного стесняться своего более-повседневного-но-всё-равно-симпатичного наряда. — Ты и сам очень хорош. Не то чтобы я ожидал чего-то меньшего от солнца. Пойдём? — Гарри протягивает Томлинсону руку. Луи хочет сказать Гарри, как сильно он по нему скучал. Хочет ещё раз объяснить, как ему жаль, что он не постарался лучше после Прайда. Хочет встать на колени и отсосать Гарри в качестве прелюдии к вечности. Он хочет с Гарри всего. Вместо слов, без раздумий, без беспокойства, Луи вкладывает в ладонь Гарри свою, переплетая их пальцы. Вибрация в его костях успокаивается. Вместе они отправляются навстречу обещанным возможностям.