Безнадежно и полностью

Глядит на лед и понимает, что только сейчас узел развязался на душе полностью. Он не верил. Никогда не верил, что она может не вернуться. Она и повода такого не давала. Сразу сказала, что приедет к первому июля. И он не позволял себе сомневаться. Нет, он сомневался. Особенно в те моменты, когда снова выкатывалась волна подозрений в прессе. Знал, что оснований нет. Логики - нет. Она постоянно на связи. Смотрит за спортсменами оттуда. А все-таки - раз,и захолонет в душе. А вдруг?! Знаете, устают даже самые прочные опоры. Вот проснется утром в день вылета, и поймет - нет, не поеду. Все, лопнула сталь, держащей гордую душу прямой, как позвоночник спину. Испугался он в Пекине. Почувствовал, как задрожала вся конструкция, хотя она продолжала работать. Утром приходила, отвечала на вопросы, решала проблемы, ставила задачи, выходила на тренировки. И так до вечера. Вечером прощалась, закрывала дверь в номер. И снова - до утра. Ругалась только больше, чаще, злее. Распугала половину волонтеров и даже, кажется, некоторых чиновников. Она и до этого не была образцом терпения, когда речь шла о разгильдяйстве и халатности, но в Китае “харизма” поднималась девятым валом. Едва успевали буферами вставать. А то и не успевали. А еще вечерами она плакала. Это было видно по глазам. Утренним, в густой темной подводке. Заплаканным глазам. Не жаловалась. Ничего не говорила. На вопрос - как дела, стандартно отвечала - нормально. Никакого “нормально” там и близко не было. Внутри шатало, вибрировало, неслось в разлом. Но стояло. Выстояло. Потом была передышка размером в короткий выдох. А потом - полетело. Сразу и все. Она ограничилась до работы. Там ее еще хватало. И, наверное, на что-то еще хватало, но тоже про дело. Про необходимое. Приходила в полдень. Говорила: “Привет!” И работала. Как-то Даня сказал: - Господи! Когда же все это кончится?! Взвыть хочется! - Хочется - взвой!- предложила она ему. И Даниил Маркович от всей души повыл над пустым льдом, ждущим новую группу фигуристов. И Серега тоже. Выть хотелось и правда до ужаса. - А ты чего молчишь?- посмотрел Глейхенгауз на начальницу.- Тебе что ли от всего этого завыть не хочется? - Нет,- спокойно ответила женщина.- Здесь и сейчас - нет. И утонула в молчании собственных чувств. Они искали максимально светлый финал для шоу. Чтобы все вместе. Чтобы праздник. Чтобы про единение и про любовь: - Больше чувств, больше радости! Чтобы людям, если и хотелось плакать, то от счастья! Она выкручивала свет на максимум. - У нас, конечно, то самое настроение,- было фыркнул Даня. - Никому не нужно твое настроение!- оборвала его.- У них тоже настроение! Они пришли забыть, что оно у них есть! Хочешь поныть - напейся с Кацалаповым и Траньковым! - С Жулиным,- подсказал Дудаков еще одного страдальца от их братии.- Только с ним ты сопьешься. Сашка двужильный. И вроде все посмеялись, а вроде и нехорошо стало от этого разговора. В середине мая, собираясь в разные углы мира, проводили закрывающую летучку. Все обсудили, распланировали наперед. На прощание она сказала: - Отдыхайте нормально, чтобы я вас до июня вообще не видела и не слышала. Да? - Да,- тут же согласился Даня. - А мы тебя?- спрашивал, потому что конструкция все еще не успокоилась, вибрировала, металл душевных опор переживал сверхнагрузки. - Я вас тоже донимать не буду,- усмехнулась в ответ. На том и покинули условно начальственный кабинет. Дверь закрылась. И непокой сразу вырос резонансной волной. Остался и ждал, чтобы хоть чуть-чуть успокоить качание в себе. Она бы его и не заметила, занятая своими мыслями, но позвал, остановил: - Этери! Удивилась, увидев его: - Сереж? Ты чего? - Кому ты жалуешься, Этери?- неожиданно спросил старый друг. - В каком смысле?- не поняла женщина. - Все люди кому-то рассказывают, когда больно. Чтобы пожалели. Кому рассказываешь ты?- увидел еще более удивленный взгляд. - Ну, маме когда-то рассказывала,- медленно проговорила Этери.- Мама хорошо жалела. Замолчала. Про маму говорить с ней до сих пор опасно. Теряется, на глаза набегают слезы. Наверное, мама и правда жалела лучше всех. - А теперь - кому?- зачем приставал, сам не мог понять, но канаты стальные рвались на том ветру жизни, который дул в них, никак тут не смолчишь. - А сейчас я выросла,- и пошла дальше. Вот так вот. Она ему и не ответила ничего, а стало все понятно. Сергей Викторович стоя за бортиком и смотрел. На всех. А больше всего на нее. Жалел издалека. Как иначе, если ближе не допускают. Радовался, что спина пряма, что улыбка ясная, что шутила с ними. Хотел не слышать, как скрипит, сопротивляясь давлению жизни, каркас души. И не мог. Он бы ей сказал: “Этери, пожалуйся мне!”. Вот только, что толку, если она не жалуется, не плачет, не воет о несправедливости жизни вслух?! Что толку, если она выросла, а взрослые терпят молча?! А взрослые сами жалеют. А взрослые берегут тех, кто рядом, потому что у всех настроение. У всех запрос на светлое и радостное. А повыть… Вой дома в подушку. Запишись к психиатру. Купи антидепрессанты. Ты вышел в мир. Соответствуй. Даже если это никому ненужно. И завтра все забудут, что ты молчал о своей боли ради их радости. Это не для них. Это, чтобы не быть пустотой в своих собственных глазах. Да и мама жалеет. Оттуда. Не хватает только, что больше нельзя опустить голову на плечо и почувствовать, как гладит по голове, целуя в макушку. - Это не тренировка! Это разврат какой-то!- идет на него через каток и улыбается.- Серег, отдай Мишель! Пусть она на них гавкает! Я устала! Заводит глаза под потолок. Прекрасная. Смешная. И только внутри скрипят опоры под давлением ветра жизни.