Я все помню

      Есть теории о вечном и безграничном, наподобие млечного пути, заглатывающей в свою громадную пасть черной дыре, которая, однажды повстречав камету, никогда уже не выпустит из крепких, удушающих объятий, и родственных душах, что понимают друг друга до того хорошо, что им не требуются никакие слова — лишь взгляды, ароматы, прикосновения. О подобном понимании мечтает каждый человек как о чем-то заветном, долгожданном и бескрайнем. Одинокие мечтатели опустошают свои сердца и разумы и тщательно, с отчаянными, словно болезненными откликами, ищут свою половинку, еще при рождении потерявшийся свой кусочек души. Но по воле капризной Судьбы родственную душу часто находят те, кто и не ждет этой грандиозной встречи и не воспринимает как нечто особенное — таких убежденных не-романтиков способны перевоспитать лишь время и проснувшаяся после долгого сна сильнейшая душевная связь. И это значительнее кровных уз, крепче любого брака.       У Эммы Свон, отказывающейся верить в подобную чушь, за спиной вырастают крылья, когда на горизонте появляется Киллиан со своей манерно-притягательной улыбкой и загадочным блеском в глазах, будто он совсем мальчишка, который желает выполнить то, что опасно озвучивать на публике. Он по обыкновению строит из себя мечту всех девчонок, скрывая в душе целый океан — глубокий и чересчур соленый, отчего нетрудно захлебнуться в нем, утонуть при первой же возможности, упасть на песчаное дно камнем, мертвой птицей или заброшенным коралловым рифом. И глаза у Джонса незабываемые, льдисто-океанические, захватывающие Эмму в плен неугомонными аквамариновыми волнами. Остается только набрать кислорода в легкие и броситься в омут, не иначе: невозможно отказаться от связи, вселенческой и проклятой, и даже у Спасительницы не получается справиться с нарастающим день за днем влечением.       Порой ей не верится в происходящее чудо, у нее возникают все новые вопросы, оставленные без ответов до следущего тысячелетия. Но каждый раз, когда его мягкие, но в то же время стальные губы накрывают ее — подчиняющиеся, но своевольные, — сомнения мигом рассеиваются, словно утренний туман в ожидании нового дня. Она держится за ухваченную за хвост возможность чувствовать его не только духовно, но и физически, прикасаться не только к беспутному разуму — насыщенному, словно теплый воздух в лесу, но и к губам, волосам, лицу, очерчивая четкие скулы и распределяя свои границы, словно отмечая «моё, моё». И эти очерки — ее неуловимое присутствие в его межреберных, артериях и сердце — не стереть никакими отбеливателями. Они испытывают жадные, катастрофически-страстные чувства и между тем ощущают друг друга: он может за секунду определить ее мысли по нахмуренному лбу, она понимает, когда ему вновь нужна неоценимая помощь блондинки, ведь зло к Киллиану подбирается мягкой подступью.       У однорукого капитана проблемы, и силы зла пытаются перетянуть его на свою сторону. В такие моменты мисс Свон становится беспощадной, как никогда ранее уверенной в себе — она прикладывает максимум усилий, чтобы держать Джонса на плаву, с ясными мыслями, с добрыми намерениями. Эмма все меньше похожа на обычную девушку; Спасительница уже живет в раззадоренном сердце, и ее все тянет кому-либо помочь. Она улыбается с сочувствием, прекрасно понимая, как трудно Киллиану изменить своим привычкам, слаженным на протяжении долгого-долгого времени, и присаживается рядом с Джонсом в любимой бордовой кожанке, покорно заглядывая в глаза-океаны, лабиринты, из которых, кажется, уже невозможно выбраться. Только держись, говорит самой себе она, сплепляя веки и закусывая нижнюю губу.       — Опять, — твердит Эмма, не вопрошая даже, и ей не нужен данный в ответ кивок. — Я понимаю, Киллиан, все, что с тобой происходит — наши совместные заботы. Ты об этом не забывай, хорошо? — И она остается рядом, обнимая его за могучие плечи и зная, что он достаточно силен, чтобы постоять и за себя, и за вечную белокурую спутницу. Но сейчас их обоих защищает, оберегает от всего дурного Спасительница — на то она и зовется этим гордым званием. Спасающая, спасенная. Живая.       — Ты никогда не поймешь, Свон, — громко возражает Крюк, убирая руку Эммы, — ты никогда это не почувствуешь, ведь ты не такая, как я, — бросил он в молчаливом сожалении, весьма метко стреляя этими словами себе в грудь — напролом, при этом причиняя не меньшие страдания той, кто был ему дороже жизни. А она в курсе, конечно, что они разные, параллельные, но противоположности, всем известно, притягиваются. Не так ли, мистер Джонс?..       — Разве ты не помнишь, что мы — не просто пара? Однажды ты сказал, что тебе не надо говорить, я могу тебя услышать. Я могу почувствовать все, что ты когда-либо чувствовал. Помнишь, Киллиан? С тех пор ничего не изменилось, — твердила девушка так убедительно, что сразу стало понятна истина этих слов. Она не врала и не лукавила, даже если и позволила себе приукрасить, то явно этого не осознала. Немигающим взволнованным взглядом Эмма смотрела на своего партнера, надеясь, что он поднимет глаза на нее, в которых отразится доброта, за которую они боролись совместными усилиями. Киллиан будто услышал ее немые просьбы, трагичные косвенные молитвы — его теплые глаза скользнули по ее нежным рукам, сахарным губам и дурманяще-океаническим глазам, что он со всей чистотой своего злодейского сердца любил и бредил ими. Как известно, светлая и взаимная любовь способна изменить человека в лучшую сторону, и на этот факт опирался мистер Джонс, поднимаясь и касаясь бархатных губ Свон своими губами.       — Я все помню, красавица.