Mondscheinsonate

      Фёдор музыкален. Играет на виолончели, прикрыв глаза, и раскачивает левую руку на длинных нотах, плотно зажав струну, создавая мощную вибрацию. Пальцы изящно скользят из позиции в позицию, от полу- и до самых высоких, заставляя виолончель играть словно скрипка. Уже на шестой пальцы ставятся вплотную, чуть ли не на друг друга, но не каждый способен чисто и красиво брать там ноты. Достоевский может. Вибрация струны передаётся на деревянный корпус инструмента, извлекая звук из полой глубины. Из души в душу. А Дазай третий день сидит перед фортепиано и разучивает триоли. Играет с горем пополам медленнее Largo, а над нотами жирно написано Adagio sostenuto. Сдержанно, выдерживая каждую ноту. Палец бессильно соскальзывает с клавиш. Осаму устал. Даёт себе пощёчину и вновь водружает правую руку на инструмент. Он разберёт. Он выучит. От начала Adagio sostenuto до конца Presto agitato. Четырнадцатая соната Бетховена. «Лунная соната».       На самом деле, Дазай и не помнит, когда, как, зачем он решил выучить и сыграть эту сонату. Может быть, он сильно ударился головой. Может быть, это новый способ суицида. Свалиться в бессилии и разбить голову об острые углы пианино. Может быть, просто кое-кто похож на луну. Сам Осаму считает себя солнцем. Каштановые волосы, карие глаза, меняющие цвет от матового молочного шоколада до сияющего виски, кожа кармельного оттенка. Но этот угрюмый парень… Бледная кожа, вечно холодные сияющие глаза-аметисты, болезненная худоба, тени под глазами и пятна синяков по всему телу. Дазай не влюблён. Разве что совсем немного. В голове повисло это чёртово «моя луна», и вот. Он снова здесь. Снова устало упёрся в ноты лбом, сминая великое произведение, распечатанное на дешёвой бумаге. Юноша ломает мозг, стараясь понять, как играть в два голоса, как правой рукой играть мелодию, одновременно с этим продолжая этот ряд триолей вплоть до Allegretto, где идут аккорды, интервалы под дугой legato. Это проблема будущего Дазая Осаму. Настоящий Дазай Осаму перебирает варианты, играя нотные комбинации, стараясь найти наилучший вариант. Находит. Хватает карандаш и подписывает, какими пальцами играть. Здесь три соль, восьмая с точкой и шестнадцатая четвёртым пальцем, триоль первым, вторым и третьим, а половинная — пятым, тогда на триоль можно взять свободнее, не разрывая кожу между пальцами.       Говорят, Людвиг ван Бетховен не обрадовался бы, если узнал, что кто-то назвал его сонату «Лунной». Какой-то выскочка, этот наглец Людвиг Рельштаб, сравнил первую часть с Фирвальдштетским озером под светом луны. Луна — это не то. Это не медленная трагедия триолей в правой руке и аккордов в левой. Это спокойная меланхолия чего-то другого. Но Осаму учит Сонату №14, чтобы сыграть её Фёдору. Чтобы сверкающие камни глаз закрылись не от усталости, не от наслаждения щекочущей кончики пальцев вибрацией струн виолончели. А от того, как молоточки, обмотанные мягким волокном, стучат по толстым струнам пианино, как восьмые, собранные по три, отправляют в космос. Подняться в небо от минора до мажора, а потом снова упасть в минор. Грузно упась в тонику, в трезвучие. Упасть в этот лиловый лёд, упасть в камень чужого сердца. Дазай соединяет две руки и играет ещё раз десять, прорабатывая свои ошибки отдельно. Первая часть просто идеально. Даже в Adagio sostenuto. Неплохо для того, кто на пианино никогда и не играл.       Достоевский сидит в кресле и смотрит на Осаму, играющего на фортепиано. Только одну часть. Фёдор прикрывает глаза и вслушивается в медленную мелодию. Adagio sostenuto и pianissimo. Не громче mezzo forte в crescendo. Шикарно. Из души в душу. И немного диссонансное окончание, за которым должно идти Allegretto, но Дазай дальше не учил. Поэтому сидит, всё ещё не убрав руки с клавиш, а ногу — с педали. Звучание замолкает. Медленно отпускает инструмент, приземляя ладони на колени, носок ступни — на пол. Поворачивается к хрупкой скульптуре. Волосы, упавшие на лицо, трещинами сияли на белой коже. Веки раскрываются и показывают аметистовый лёд глаз. Лёгкая улыбка трогает тонкие губы. Ладони поднимаются в воздух и ударяют друг о друга пару раз. В груди Осаму расцветают цветы, но он сдерживает свою радость внутри.       — Превосходно, Осаму. Совсем не плохо. Сколько ты это учил?       — Где-то полтора месяца. — Утыкается взглядом в свои ноющие от нагрузки пальцы.       — Неплохо. Очень даже хорошо. Могу ли я ждать тебя ещё через полтора месяца с Adagio sostenuto и Allegretto вместе? Право слово, хочу посмотреть, как тебе дастся переход из минора в мажор, из медленного темпа в быстрый. Соната №14 хорошо может сыграть только профессионал, Осаму.       Полные губы растягиваются в ухмылке.       — Я гений, Дос-кун. Как и ты.       Ответа не было. Стук каблуков разнёсся по зале, в которой ещё остался призвук конечного аккорда. Луна своё солнце любит. Но два светила никогда этого не признают, правя каждый в своём мире.