Актёр второго плана

      Минхо и сегодня проснулся раньше будильника. Открыв веки, он медленно поднялся и сел на кровати. Голова трещит, а тело ломит от похмелья и усталости. Опустив босые ноги на холодные деревянные половицы, он потянулся к тумбочке за пачкой сигарет. В его небольшой квартире тускло и практически ничего не видно: и от серости за окном, и от сигаретного дыма.       Минхо достал одну сигарету из полупустой пачки, с усилием поджёг её и, из последних сил, поднялся с кровати. Одеяло сползло, одним краем падая на пол, рядом с пустыми бутылками вина. Встав у узкого панорамного окна, он посмотрел вниз. На улице противная слякоть и дождь. Как и у него на душе: паршиво и мерзко. Даже высокие потолки комнаты не спасают, а лишь давят ещё сильнее, будто желают размазать его по этому холодному полу: чтобы не мучился, чтобы не страдал. Выкурив сигарету, он небрежно бросил её к окуркам в пепельницу, и поплёлся в душ.       Под струёй чуть тёплой воды, голова постепенно пришла в норму. Так он простоял долго, пытаясь до конца пробудиться. Смотря на своё отражение в запотевшем зеркале, он не видел себя: какой-то совершенно чужой человек. Плевать.Через два дня премьера спектакля, а сегодня генеральная репетиция и его день рождения. Он должен выглядеть в порядке.       Выйдя из парадной, Минхо тут же попал под дождь. Он неохотно застегнул своё длинное чёрное пальто и поправил шарф. Капли холодного октябрьского дождя хлестали по щекам, намочили волосы и одежду, но ему всё равно. Он даже не думает раскрывать зонт и идёт до театра так: промокший, разбитый, разорванный, ничей. Когда всё могло успеть рухнуть? Как он смог допустить это? Как он мог? Минхо брёл под яростью осени, и думал, думал, думал. Ни одного ответа в голове не возникло, лишь вновь всё запуталось в огромный ком, который и сил нет распутывать. Да и незачем. Всё хорошо, он справится, он «сыграет».       Оказавшись в гримёрке, Минхо сбросил с себя мокрое пальто и шарф на диван, не удосужившись даже повесить их, чтобы просохли. Ему плевать. Сев в кресло, он тут же достал сценарий: нужно сделать некоторые пометки и позже обсудить их с актёрами. Он драматург, режиссёр спектакля, от него зависит многое. Минхо делает небрежные, даже непонятные, записи на полях, быстро перелистывая один лист за другим. В дверь постучали.       — Да-да, войдите, — подал голос Минхо, повернувшись на кресле, и дверь тут же открылась. На пороге стоял Джисон.       — С днём рождения! — крикнул парень и бросился к нему. Он встал между его ног, зарываясь пальцами во влажные волосы, — Боже, я так тебя люблю... — шептал Джисон, вдыхая любимый аромат шампуня. Минхо обвил чужую талию руками, уткнувшись лбом в живот:       — Хани, не надо, — тихо произнёс Минхо и тяжело выдохнул.       — Почему? — удивился Джисон, — Разве мы не выяснили всё? Минхо, прошу. Ты же сказал, что всё в порядке.       — Да-да, — шептал он, — Хани, мне нужно время, пожалуйста.       — Ты же простил?       — Я стараюсь, Хани, стараюсь.       — Хорошо, — Джисон убрал руки Минхо со своей талии и, наклонившись, впился своими губами в его. Целовал страстно и глубоко. Нет, такие дурманящие поцелуи могут быть только с ним, других таких губ просто не существует. На них чувствовалась горечь табака и вкус алкоголя, от чего голову кружило ещё сильнее. Минхо, не замечая того сам, всё ближе прижимал тело Джисона к себе, сжимая ладонями его ягодицы. Ближе, ближе, ближе, и вот — он уже на его коленях. Дежавю. Пальцы, по привычке, расстёгивают пуговицы рубашки и проникают под неё. Уже ласкают чужую спину, и он хочет большего. Минхо кладёт руку на пах Джисона, и тот стонет в поцелуе. Слишком сложно отказаться друг от друга, слишком сложно:       — Стой, стой, стой, — тяжело дыша от возбуждения, зашептал Минхо, — Не сейчас. У нас репетиция, — опомнился он.       — Да-да, я помню, — полушёпотом, ответил Джисон, сидя на бёдрах Минхо. Прекращать не хотелось, но до начала осталось пятнадцать минут, — Увидимся в зале, — и вновь поцеловав в губы, Джисон поднялся с колен. Привёл себя в порядок и вышел из гримёрки.       Репетиция началась с небольшой задержкой: главный актёр попал в пробку. В дождливую погоду на дорогах постоянно происходили аварии, из-за чего поток машин превращался в хаос, раздражённо сигналящий друг другу. Минхо это всегда угнетало, поэтому зачастую он ходил пешком, предпочитая, например, промокнуть под дождём, чем потерять кучу нервов, стоя в пробке.       Спустя десять минут от начала репетиции, в зал вбежал Хёнджин — он и есть главный актёр — на ходу скинув свой плащ, сразу же забрался на сцену и занял свою позицию. Минхо проводил его взглядом и взволнованно вздохнул. Хван Хёнджин. Как же теперь трудно видеть его перед своими глазами.       — Ненавижу, — губами прошептал Минхо, и репетиция началась.       Все актёры на отлично справлялись со своими ролями. Всё чётко, отлажено, профессионально. Каждый актёр играет в театре не первый год, поэтому такие моменты, как выучить огромный сценарий или вжиться сразу в несколько ролей, меняя амплуа, для них не составляет труда. Все реплики выучены, с текстом всё сверено, декорации готовы, свет настроен. Всё готово, чтобы представить зрителю новое творение Минхо под названием «Дешёвые драмы».       — Господин режиссёр, и всё же, не кажется ли Вам, что здесь не хватает страсти, пыла, в речах моего героя? — откинувшись на спинку стула, со сцены обратился Хёнджин к драматургу.       — И чем же не угодили Вам речи? — немного раздражённо, спросил Минхо своего актёра. В зале они остались вдвоём, поэтому ни к чему скрывать своё не очень хорошее отношение к нему.       — Ммм, как-то всё уныло и однобоко, — честно ответил Хёнджин, — Вы же мастер слова, в конце концов. Мне кажется, у Вас кризис и Вы застряли в этом жанре. Нужны поиски! Вы же актёр, даже если и бывший. Вы же знаете, нельзя всю жизнь играть одну и ту же роль. Артисту, время от времени, нужно переодеваться! — режиссёр понял, что было скрыто в этих словах.       — Это по твоей части, — отбросив все формальности, зло ответил Минхо. В зал зашёл Джисон:       — Ой, я не знал, что Минхо здесь не один, — растерянно произнёс он, пряча взгляд в пол. Немного нерешительно, Джисон прошёл к Минхо и сел рядом, в соседнее кресло.       — Вы только взгляните на него! — Хёнджин будто продолжал играть, — К чему такие робкие взгляды, Хани? После всего, что было. Даже смешно…       — Заткнись! — соскочив со своего места, рявкнул Минхо, — Закрой свой поганый рот и проваливай! Репетиция окончена! — Минхо схватил с кресла все листы со сценарием, и быстрым шагом пошёл прочь из зала. Ему срочно нужно выкурить хоть одну сигарету, иначе, он за себя не ручается.       Джисон нашёл Минхо в гримёрке, но прежде чем войти, он постучал — теперь это обязательно. Тот сидел в кресле, смотря в одну точку, и медленно втягивал в себя сигаретный дым: делал вид, что не замечает чужого присутствия.       — Последнее время, ты много куришь, — заметил Джисон и, подойдя ближе, сел на стул возле гримёрного зеркала.       — Хан, — тяжело выдохнув, начал Минхо. Джисона передёрнуло от такого холодного обращения, — Я же просил тебя. Мне нужно время. Я же просил…       — Прости, да, я всё понимаю, — начал оправдываться Джисон, рассеяно плутая взглядом по комнате, — Для прощения нужно время...       — Не делай так, — попросил Минхо, — Не заставляй меня чувствовать себя ещё паршивее. Прошу.       — Я всё понял… Извини, я веду себя, как последний эгоист, — на этих словах Минхо закатил глаза, — Увидимся, сегодня в семь. Помнишь же? Мы тебя будем ждать, — Минхо устало кивнул в ответ, и Джисон молча вышел, оставив его одного.

***

      Праздновать свой день рождения, после всего что произошло, совершенно не хотелось. Идти в этот ресторан — тем более. Там опять будет Джисон. Он изменил ему, и с этим ничего не поделать. Нужно это принять, и идти дальше. Одному лучше, чем с ним: жить во лжи невыносимо. Обманывать себя, что всё в порядке, и говорить, что он простил — тоже не сможет. Поэтому Минхо намеренно опоздал. Шёл медленно, оттягивая встречу со всеми. Вечерний воздух прохладой окутывал всё тело, приводя мысли в порядок. Пытался привести. Голова Минхо напрочь забита переживаниями и мрачными мыслями, от которых сердце прожигало насквозь, а тело сковывало болью.       Ресторан в стиле ретро, который так нравился ему с Джисоном, находился почти в центре города. Достаточно небольшое заведение, но в два этажа: приглушённый свет, столы с белыми скатертями, деревянная мебель, проигрыватель и куча пластинок. Они любили приходить сюда, выбирать понравившуюся по обложке пластинку, а потом с наслаждением слушать её мелодию. Тихо говорить о новых спектаклях и вспоминать минувшие. Как же они были счастливы.       Придя в ресторан, все приветствовали Минхо бурными овациями. Собрались почти всё друзья и актёры его труппы. Весь праздник для него организовал Джисон, даже ресторан выбрал именно этот, в котором они оба признались друг другу в своих чувствах. Но это, пожалуй, уже в прошлом.       Весь вечер, Минхо сидел безразличной массой, изредка пытаясь сосуществовать с гостями. Случайно встретившись взглядом с Хёнджином, тот пристально посмотрел на него. Облизнув губы, Хёнджин подмигнул и отвернулся.       — Ненавижу, — в который раз, прошептал Минхо.       Вдруг вокруг всё зашевелилось, и гости оживлённо зашептались. А потом Минхо увидел Джисона, идущего к мини-сцене, держа в руках гитару. Только не это! Минхо не переживёт, если сейчас, он вновь запоёт о своей любви к нему. Зачем? Ведь он просил! Джисон, никого не замечая, сел на высокий стул и поправил одной рукой микрофон. Выдохнув, он произнёс лишь:       — С днём рождения, Минхо! — и начал петь.

«Мы так любим дешёвые драмы, С непродуманными диалогами. Где актёры немножечко переиграли Со вздохами, криками, стонами…»

      Нет, это ещё хуже, чем Минхо мог предположить. Он потянулся к столу, схватил стакан с виски и тут же осушил его. Сигареты, ему срочно нужны сигареты!

«Давай, поцелуй меня нежно, насколько Ты можешь, слезу вытри рукавом. Пусть старые камеры вечно рвут плёнку, Мы сможем сыграть это заново… »

      Джисон продолжает петь, смотря прямо в глаза — сколько в нём боли. А в голове Минхо пролетают кадры того самого дня.       Он сидит у себя в гримёрной, вновь перечитывая сценарий спектакля, который недавно закончил. Ещё не было ни одной репетиции, и, признать честно, он немного боится представить новое творение своим артистам. Дверь открывается, и к нему заходит Хёнджин. Он, как всегда, прекрасен. Минхо неоднократно говорил ему, что он и есть — искусство. Всё в нём идеально: внешность, манеры, голос. А про его талант можно петь дифирамбы.       Затем Хёнджин что-то говорит Минхо о своих чувствах к нему, и о том, что давно хотел признаться. Что сгорает от любви и желает его. И желание это сводит с ума! Голова Минхо будто отключается, и он не успевает заметить, как Хёнджин сидит у него на коленях и целует его губы. Как влажными поцелуями сползает вниз к шее, и Минхо стонет от наслаждения. Не замечает он и того, как усаживает своего актёра на тремо и срывает с него небесного цвета рубашку, поцелуями покрывая его грудь. Не замечает и того, как расстёгивает чужие брюки и стаскивает их вниз. Ласкает его бёдра, и уже нет сил терпеть. В глазах всё помутнело, он ничего не видит вокруг. Минхо лишь слышит стоны Хёнджина, и утопает в них. Ему нравится, чёрт возьми, ему сейчас так хорошо!

«Сцены ревности, сцены разлуки, Мы готовы, мы с текстом сверились. Мы как будто не знали друг друга. Мы как будто… случайно встретились… »

      Те откровенные стоны наслаждения, громко откликаются в сознании. Ощущение гладкой, как шёлк, кожи Хёнджина, до сих пор, осталось на пальцах Минхо. Всё так, будто происходит сейчас. Волнение и возбуждение вновь окутывают его тело от тех воспоминаний. А потом, он слышит как дверь открывается, слышит как раздаётся это радостное: «Любимый, я вернулся!», и всё рушится в один миг. Минхо отрывается от Хёнджина, весь растрёпанный, красный, полураздетый. Он тяжело дышит и смотрит на застывшего в дверях Джисона, в глазах которого уже пеленой стоят слёзы. Нет-нет! Только не это! Джисон, сквозь ком в горле, говорит о том, что хотел сделать сюрприз, потому что вернулся с гастролей раньше, чем должен был. Что он не во время и сейчас уйдёт, что он не будет мешать. Душа Минхо в тот момент превратилась в руины. Нет, его любовь к Джисону превратилась в руины. Он спешно натягивает на себя брюки, и пытается всё объяснить. Хватает Джисона за руки, но тот отскакивает: он дрожит от слёз, от страха. Это не его Минхо. Его Минхо — любит только его одного. Это не он, это кто-то другой!

«Искусственных слёз нам хватает, но вроде Надо плакать, а мы улыбаемся. Может быть, эти роли нам не подходят И зря мы так сильно стараемся. Честно плачут лишь те, кто ломает и строит, Я прошу, ведь сценарий писали вы… Пообещайте, что наши герои В конце останутся счастливы!»

      Минхо смотрит на Джисона, а он на него. И это их последние роли.

«Мы так любим дешёвые драмы, Со смешными проблемами нашими. Да, играем мы препогано, Вот только любим по-настоящему… »

      На улице опять идёт дождь, Минхо стоит под навесом, возле ресторана, и курит очередную сигарету. Какая мерзость: и погода, и он сам. Он просто ничтожество! Джисон подошёл тихо, и встал рядом:       — Думаю, ты всё понял, — смотря на носки своих ботинок, сказал он.       — Сложно не понять, — усмехнулся Минхо, — Нам и правда, сложно играть роли, будто всё в порядке.       — Но я старался, правда, старался...       — Не вини себя, прошу... В этом виноват лишь я. Я поддался мимолётному желанию, и всё разрушил. В этом спектакле отрицательный герой — я. Лишь я один, — Минхо бросил сигарету на мокрый тротуар и растоптал её.       — Надеюсь, ты будешь счастлив с ним. Он, кажется, действительно испытывает к тебе чувства, — Джисон посмотрел на профиль Минхо: как же сейчас тяжело говорить это.       — Нет, — отрезал тот, — Не буду. Я любил только тебя. И буду любить. Прости меня, — наконец, повернувшись лицом к Джисону, зашептал Минхо. Губы затряслись от подступивших слёз.       — Главное, прости себя сам, умоляю... А я тебя давно простил, — Джисон подался вперёд и поцеловал. Этот поцелуй Минхо не забудет никогда: со вкусом слёз, алкоголя и разбитого сердца. Джисон отстранился первым, и грустно улыбнулся.       — Прощай, Хани… Я люблю тебя…       — Прощай, — Джисон ещё раз, на последок, поцеловал его тёплые губы, и пошёл прочь, растворяясь в темноте улицы. Минхо смотрел на удаляющийся любимый силуэт, и из глаз полились слёзы. Через два дня, они вместе сыграют свой последний спектакль, и больше друг друга никогда не увидят.