Глэм – музыка свободы

Себастьян ненавидит музыку. Это понимание приходит к нему всякий раз с очередным ударом деревянной линейки по нежной коже запястья. Но пальцы устало продолжают водить смычком по струнам осточертевшей до зубного скрежета скрипки. Отец не приемлет ошибок и жестоко за них наказывает. Завтра в музыкальной консерватории вступительный экзамен, и Густав Швагенвагенс усердно следит за игрой своего сына холодным взглядом голубых, холодных, без искры тепла, глаз. Всё должно быть безупречно: каждая нота, каждая тональность должна быть сыграна идеально. Сын известного музыканта просто не в праве опозорить свою семью, свою фамилию, слишком много усилий в него вложено… Густав медленно шагает вокруг сына, постукивая линейкой по своей ладони, хищно кружит вокруг него, словно акула над добычей. Мужчина будто специально выжидает, когда Себастьян совершит хотя бы малейшую ошибку. Рука, державшая смычок, немного дрожит, от чего последний аккорд получается смазанным, неидеальным. Мужчина сердито хмурит брови и подросток на мгновение испуганно вздрагивает, поддавшись секундной слабости, но затем на его лице появляется равнодушие и принятие неизбежности наказания. Густав не собирается прощать сыну ни малейшего промаха. Он вплотную подходит к нему.        — Это так ты собираешься провалить экзамен? — с угрозой в голосе спрашивает Швагенвагенс-старший, на что Себастьян даже не вздрагивает.        — Нет, отец, — с усталостью отвечает подросток, уже зная, что последует дальше.        — Что с твоим вибрато?! Руку! — последнее требование словно плеть рассекает воздух, но оно уже давно не пугает подростка, который с пугающим спокойствием выполняет приказ отца и поднимает рукав своего костюма, обнажая окрашенное багряными синяками и кровоподтёками запястье. Синяки даже не успевают заживать после отцовских наказаний. Они будто въелись в кожу уродливым родимым пятном. Себастьян даже иногда удивляется, как его рука ещё не отказала от постоянных ударов, и он всё ещё в состоянии играть на этой чёртовой скрипке. Первый удар не заставляет себя долго ждать и линейка болезненно опускается на израненную кожу, со свистом просекая воздух и наполняя по богатому обставленный кабинет звуком глухих ударов. Густав проявляет к наказанию, как и ко всем своим занятиям, особое усердие. Себастьян слегка морщится и вздрагивает от боли, но стойко подавляет свой болезненный стон, чтобы не навлечь на себя ещё больший гнев.        — Ты хоть знаешь, сколько я в тебя вложил! — с укором говорит мужчина, со злостью смотря в глаза сына, — в этот костюм, в эту скрипку, в это время, что я трачу на такую бездарность, как ты! Последнюю фразу, как кажется Себастьяну, Густав говорит ему с особым наслаждением. Но ему уже не обидно, почти не обидно. Он уже давно привык жить с болью и на сердце, и на запястье… Уже почти не больно, уже почти наплевать… Раны и рубцы уже почти не заметны и почти не мешают жить… Но почти не означает полностью. Ведь старые раны с усердной регулярностью сменяются новыми, не давая о себе забыть. И только чёрная злоба всякий раз расплывается по душе, расцветает там чёрными пятнами, словно новые синяки и отметины у него на коже. Но Себастьян прячет её, как прячет свои побои под рукавом костюма… На претензии отца подросток лишь деланно-спокойным голосом обещает, что не подведёт его, на что мужчина лишь удовлетворённо хмыкает и продолжает задавать ему вопросы по музыкальной теории. Их прерывает стук в дверь и краем глаза Себастьян замечает, как мама передаёт отцу посылку, где оказывается револьвер, что явно поднимает мужчине настроение. Густав даже снисходительно решает окончить урок пораньше, на что сын облегчённо вздыхает, принимая просьбу выбросить коробку с номером тридцать семь, в которой раньше был револьвер. Но услышав лёгкое негодование о том, что эту работу мог бы сделать и дворецкий, отец задаёт ему вдогонку последний вопрос, на который Себастьян, к своему несчастью, отвечает, по мнению Швагенвагенса-старшего, слишком неуверенно. В руках Густава опять оказывается линейка и парень уже старается не обращать внимания на новую порцию ударов.        — Если я сказал тебе, что ты сдашь этот экзамен идеально, — говорит мужчина в конце своей экзекуции, — значит ты сдашь его идеально. Ты меня понял, Себастьян?!        — Да, отец, я тебя понял, — отвечает лишь Швагенвагенс-младший, потирая пульсирующее от боли запястье.        — Вот и хорошо, — удовлетворённо кивает головой Густав, — а теперь иди в душ и спать. Завтра у тебя важный день, не хватало ещё, чтобы ты проспал экзамен и все мои усилия и время, потраченное на тебя, пошло прахом.        — Хорошо, отец, — Себастьян спешит поскорее покинуть отцовский кабинет, прихватив с собой коробку. Позже вечером, когда дворецкий Рофт, проверив вместе с отцом его комнату и высказав свою порцию претензий, удалился, Себастьян стал думать о том, что у него в этом доме нет и никогда не было никакой поддержки. Отец только бьёт да унижает, а мама с сестрой если в глубине души и сочувствуют ему, то им всё равно не хватит духа как-то противостоять тирану и абьюзеру, ведь боятся пострадать сами. Подростка прочно окутывает ощущение одиночества. Одиночества в полном родных по крови людей доме. Единственное место, где юноша может выразить свои мысли и горечь — его личный дневник, а единственная отрада — строительство диорамы родного города из подручных материалов, напоминающих встречающиеся по дороге здания. Лёгким движением Себастьян залезает на окно, вынимает из тайной ниши в стене шнурок и дёргает за него, открывая тайник под полом. Достав дневник, парень стал записывать туда события сегодняшнего дня: о завтрашнем экзамене, о том, что возможно занятие первого места поможет ему заставить отца уважать его, и о том, как бы ему хотелось увидеть страх в глазах всегда хладнокровного тирана. А ведь правда безумно интересно сломать отцовскую лицемерную маску, обнажить самые слабые места и вызвать страх у того, кто обычно привык вызывать его у других. С такими вызванными обидой мыслями Себастьян и уснул, наивно надеясь, что завтрашний день принесёт ему хоть что-то хорошее. * * * Чес ворвался в его жизнь совершенно спонтанно, когда утро в очередной раз не задалось, а на носу был экзамен. От него прям веяло жизнерадостностью и свободой, что было раздражающе и до ужаса… Непривычно? Его поведение, свобода мысли, странные, вульгарные словечки, непринятные для уха сына аристократов, всё это поначалу было пугающим и одновременно раздражающим. Швагенвагенс очень удивился, когда узнал, что они оба идут в консерваторию.        — Но ты ведь не похож на музыканта! — озадаченно говорит Себастьян.        — А почему бы музыканту не решать, как ему выглядеть, — беззаботно, с долей бесхитростного тона, отвечает Чес, пожав плечами, чем вгоняет собеседника в ещё больший ступор. Весь этот диалог звучит для Себастьяна, как какой-то бред, ведь он не мог знать о том, как это, решать что-то самому, ведь за каждым его шагом, каждым вздохом тщательно следят. Чес не был связан ни смущением, ни запретами, ни правилами, что для Себастьяна было странным, но безусловно очень интересным открытием. Но сквозь эту странность в карих глазах проглядывается искра доброты. Вот чего Себастьян не мог даже и предвидеть, так это то, что этот бродяга обойдёт его и займёт первое место, что поначалу злит, но затем, узнав, что это единственный шанс для Чеса приблизиться к своей мечте стать музыкантом, злость Себастьяна сразу улеглась. Намного хуже то, что свидетелем всех событий на экзамене была Лидия, а значит дома все будут об этом знать: и про знакомство с Чесом, и о том, что Себастьян занял всего лишь второе место… Чес провожает его к самому дому, развлекая нового знакомого неугомонной болтовнёй. И хоть Себастьян ещё и выказывает раздражение, но от его злости уже не остаётся ни следа. Чтобы сгладить неудачное начало знакомства, Чес даёт ему пластинку с Бахом, говоря, что «это взорвёт тебе мозг» и «что это не просто Бах, а ба-бах!» Себастьян недоверчиво хмурится, ведь Баха он знает почти что на зубок, но пластинку всё же берёт.        — Пожелай, чтобы меня сбила машина, если не хочешь меня больше видеть, — шутит на прощание шатен, пока его действительно не пугает машина, проезжавшая мимо. — А нет! Я передумал! Ничего не желай! Хрен его знает, что там у тебя в бошке! — добавляет весёлым голосом Чес, будто бы это не его только что чуть не сбила машина. Себастьян лишь слегка улыбается от этой шутки, наблюдая, как его новый знакомый скрывается на соседней улице. Что не говори, но пожалуй, знакомство с этим странным парнем является лучшим событием дня. В конце концов с ним уже так давно никто не разговаривал: дружелюбно, искренне, без открытой ненависти и презрения… Опасения Себастьяна насчёт возвращения домой оправдались сполна и сразу. Вот правая рука вновь горит лютым огнём, а сам парень опять обиженно рыдает в своей комнате и посылает проклятья в сторону своей «дорогой» семьи. Он в бешенстве разбрасывает свои вещи по комнате, мечтая освободиться от лап терзающего его всю жизнь монстра. Сегодня Себастьян прям отчётливо чувствует, как стены его комнаты давят на него, словно на птицу прутья её клетки, заставляя задыхаться. Успокоив свои эмоции, подросток берёт в руки пластинку с Бахом, которую дал ему его сегодняшний знакомый.        — Знаешь, сколько тебе ещё расти до этой музыки, — со злостью передразнивает Себастьян сегодняшние слова своего отца. Затем он достаёт пластинку и, настроив граммофон, включил её, потом с усталостью завалившись на кровать.        — Не Бах, а ба-бах, — устало цитирует парень слова своего нового знакомого. Но с первых нот и аккордов стало понятно, что это далеко не Бах. Музыка была жёсткой, тяжёлой, прорывной… «Это что за ужас?!» — с раздражением думает Себастьян, намереваясь встать и выключить это безобразие, но резкое движение отзывается болью в побитой руке и он падает обратно на постель, не в силах больше пошевелиться, будто мышцы вдруг стали налитыми свинцом. Музыка так и продолжала играть, всё крепче и сильнее проникая в сознание парня. Себастьян замечает, настолько тяжёлые музыкальные мотивы подходят под его настроение: мелодия заставляет кровь бурлить, а бит будто сливается с биением его сердца. Себастьян впервые чувствует, как музыка затрагивает его душу, чувствует это волшебное чувство, когда реальность уплывает и остаётся только музыкальное волшебство, которое полностью захватывает и уносит в пучину удовольствия. Ему впервые хочется быть частью музыки, частью этого волшебства, а не просто играть для того, чтобы тебе в очередной раз не досталось по руке линейкой. Себастьян и сам не замечает, как начинает подпевать певцам, исполняющим столь прекрасную песню. Они поют о том, что никто не обязан жить по чужим запретам, что все вправе жить так, как хочется именно им. Слова проникают в память, цепляя за душу, ведь песня будто написана под него и его ситуацию. Когда песня подходит к концу, подросток снова и снова ставит её на повтор. «Я хочу научиться играть такую же музыку» — думает Себастьян, пока его, уставшего событиями сегодняшнего дня, не уносит сладкой волной сна. * * * Он находит Чеса на следующий же день, и кажется, что на этот раз ошарашенным останется его вчерашний знакомый. Чес явно удивился тому, что пластинка с рок-музыкой понравилась Себастьяну. Швагенвагенс просит его показать и научить его играть такую же музыку, и они после конца занятий в консерватории идут в парк, где Себастьян узнаёт, что рок-музыканты очень привязаны к своим гитарам, по крайней мере Чес не желает дать ему свою гитару, когда первый хочет взять её, чтобы повторить сыгранные им аккорды. Тогда Чес уходит в консерваторию «одолжить на время гитару» у директора, и им спешно пришлось убегать из парка с этой же самой гитарой. Тогда Себастьян до конца не понял, что сделал его новый друг и почему им обоим пришлось убегать, но он определённо словил свою порцию адреналина. Подросток ещё думает, что ему сегодня точно достанется от отца, ведь его костюм не создан для того, чтобы бегать, но на данный момент, когда сердце так бешено бьётся в груди и он чувствует себя таким живым, это было неважно. Когда они остановились и отдышались, Себастьян ахает от переполнявших его в этот момент эмоций: ведь они оказались как раз в той части города, которого не хватало у него на диораме. Вся часть города была перед ними, будто на ладони. Чес с улыбкой наблюдает за восторженным выражением лица своего нового друга.        — Это заводской район, — объясняет Чес и затем показывает издалека свой дом. Оказывается, что он тоже ассоциирует здания в городе со всякими предметами быта, что сближает их ещё больше. А потом Себастьян в первый раз берёт в руки гитару. Под руководством Чеса он быстро схватывает азы игры на этом инструменте и по-детски искренне радуется каждому удачно сыгранному аккорду, на что Чес тепло улыбается.        — Отлично сыграно, как для первого раза, чувак, — ободряюще говорит шатен, подмигнув своему ученику, — уверен, что через пару занятий ты будешь играть, как настоящий гитарист. Ты отличный музыкант. В ответ на похвалу Себастьян широко улыбается — его в первый раз в жизни похвалили, не назвали бездарностью, и от этого приятного чувства становится безумно тепло на душе. Впервые за столько лет Швагенвагенс получает удовольствие от музыки и ему безумно хочется, чтобы это чувство продлилось как можно дольше. Но Солнце постепенно склоняется к закату и Себастьяну пора домой. Он уже и так непростительно опоздал. Он грустно вздыхает, протягивая гитару Чесу, на что тот удивлённо вскидывает брови.        — Ты чего? — спрашивает Чес, — она твоя.        — Мне негде её спрятать, — отвечает Себастьян, которого гложет чувство нежелания возвращаться домой после такого замечательного дня.        — Ладно, побудет у меня до завтра, — говорит Чес, принимая гитару в руки, — кстати, когда встречаемся в следующий раз?        — В полночь, на помойке, где мы познакомились, — немного подумав, отвечает Себастьян.        — Лады. В полночь, на помойке, — весело говорит Чес, — будем, как вампиры, — добавляет он, в противовес своим словам зачем-то имитируя волчий вой, на что Себастьян лишь улыбается и грустно смотрит ему вслед, прежде, чем зайти домой. Напоследок подросток успевает подумать о том, что ему сейчас будет очень больно… Дома его ждёт полный Ад: Густав уже ожидал его с линейкой в одной руке и стаканом виски в другой. Себастьян испуганно сглатывает, ведь он по своему горькому опыту знает, что сейчас его будут наказывать с безумной жестокостью. Пьяным отец становился особенно беспощадным… Кровь алыми струйками стекает по пальцам Себастьяна на пол, пока мама отчаянно пытается оттащить от него разъярённого отца, но Густав отталкивает её и она забивается в угол, сжавшись испуганным комочком. Ребро линейки безжалостно рассекает кожу раз за разом, и именно в этот момент Себастьяну окончательно становится плевать и на отца, и на его мнение. В крови прям бурлит бунтарское желание сделать всё наперекор. «Нет больше ничего не будет так, как ты решишь! — думает Себастьян, смотря на мужчину покрасневшими от слёз глазами, хотя вслух обещает обратное, — я не буду сидеть дома! Я буду заниматься тем, что нравится мне!» Густав наконец-то оставляет своего сына в покое и уходит, пошатываясь от количества выпитого алкоголя, бросив напоследок, чтобы Себастьян сходил в душ перед сном. Когда Себастьян обматывает своё запястье бинтом, в его душе нет абсолютно никаких эмоций, кроме ожидания предстоящей встречи с Чесом. И вот стрелка часов подходит к двенадцати ночи и парень быстро срывается с места, спешно одевается и сбегает через окно, боясь опоздать на встречу. Но в переулке с помойкой он никого не находит. В голове Себастьяна мелькает мысль, что никто не придёт, но он всё же продолжает ждать, поглядывая на карманные часы и успев даже задремать. Луна то показывает свой лик, освещая переулок, то стыдливо прячется за проплывающими по ночному небу облаками. Услышав журчание и открыв глаза, Себастьян замечает перед собой силуэт и испуганно вскрикивает, но силуэт оказывается Чесом, что тоже вскрикивает и подпрыгивает на месте от испуга, повернувшись к другу.        — Чёрт, прям на брюки! — возмущается Себастьян, оглядывая свои немного испачканные брюки.        — Ну а чё ты меня сам напугал? Чё ты прятался здесь? — спрашивает в ответ Чес.        — Прятался? Да я тебя здесь час жду! — кричит Швагенвагенс. «Я очень боялся, что ты забыл обо мне и уже больше не придёшь!» — хочется добавить ему, но он всё же вовремя сдерживает в себе эти слова. Он действительно очень боялся потерять их только-только зарождающуюся дружбу, но признаваться в этом Себастьян пока не хочет.        — Но ты же сам сказал, что встречаемся в полнолуние, — вырывает его из мыслей голос Чеса, на что Себастьян недоуменно хмурится, — вот я и ждал, пока Луна откроется и…        — Я сказал полночь! Полночь! Какое ещё полнолуние?! — Себастьян не знает, злиться ли ему или смеяться от бесхитростного ответа Чеса. Хотя волна облегчения от того, что о нём не забыли разлилась по душе.        — Тогда при чём тут оборотни? — спрашивает Чес, на что Себастьян лишь закатывает глаза, невнятно пробормотав себе под нос о том, что его новый приятель упоминал вампиров.        — Ну ладно-ладно, извини, — шатен примирительно поднимает ладони, — попехали. Себастьян слегка улыбается от очередного странного словечка Чеса. «Кошмар, и с кем я только сдружился, » — беззлобно думает Швагенвагенс, слушая очередную болтовню шатена. На слове «сдружился» по его душе разливается приятное тепло, ведь он был рад тому, что у него появился первый в его жизни настоящий друг. Фургончик Чеса выглядит бедно, по крайней мере для того, кто привык всю жизнь жить в шикарном особняке, но Себастьян сдержанно называет его милым. И, возможно, всё было бы и дальше хорошо, если бы их не встретила мать Чеса, которая, не получив новой порции пива, осыпала сына проклятьями. Чес быстрее заталкивает Себастьяна в свою комнату и на миг грустнеет, но тут же взрывается гневом на замечание друга о том, что его мать ужасна. Он защищает и любит её, невзирая ни на что, для Себастьяна это немыслимо, ведь он вряд ли смог бы так же оправдывать своего отца. Но между ними появилось ещё одно сходство в судьбе, которое их сблизило. Но хорошее настроение и атмосфера тепла возвращаются к друзьям, когда Себастьян замечает обложку к пластинке, которую он слушал. Чес посмеивается от «культурного шока» друга, узнавшего, что понравившуюся ему песню поют, по его словам, разрисованные клоуны. Себастьян забавно злится, когда Чес называет его Глэмом, в честь полюбившейся ему музыкальной направленности, а сам шатен снисходительно улыбается, когда первый в ответ называет его Чесноком. А ещё Чес «честно-пречестно» обещает вернуть украденную из консерватории акустическую колонку. Вечер и ночь проходят быстро и Себастьяну до безумия не хочется возвращаться домой, но договорённость об очередной встрече с Чесом придаёт смысла прожить грядущий день. С появлением Чеса жизнь Себастьяна становится яркой, насыщенной приятными эмоциями, и это ему нравится. Ему нравится то, как Чес с энтузиазмом встречает его в их излюбленном переулке, затем хватая за руку и ведя его навстречу новому, яркому миру, в котором хотя бы некоторое время нет боли, ненависти и презрения. Себастьяну нравится звук гитарных мотивов и свобода, которую дарует ему единение с музыкой. Нравится их музыкальная группа и энергетика восхищения, которую дарили им фанаты их музыки. Нравится то, что они могут играть то, что им хочется. Из недели в неделю он с нетерпением ожидает каждой новой ночи, чтобы увидеть друга, невзирая на то, что утром у него просто не остаётся сил от недосыпания, а под глазами залегли чёрные круги. Себастьян сам не замечает, как начинает жить этими встречами, как их дружба с Чесом становится только крепче. Имя Глэм с подачи друга уже прочно закрепилось за Швагенвагенсом, чему он не был особо против. Чес помогает ему собирать материалы для диорамы, поддерживая его в этом начинании.        — Потом обязательно покажешь, что в итоге получилось, — говорит он, отдавая Себастьяну очередную деталь к макету, — мне всё же интересно, что за хрень ты там замутил, — и друг обещает принести макет к нему, как только завершит его строительство. Всё таки у Чеса будет безопасней его хранить… Себастьян со всех ног мчится домой из их с Чесом очередного рок-концерта, придумывая на ходу ложь для отца. Хотя подросток и придумал убедительную историю о внеурочной репетиции в консерватории, которую за плату подтвердила сестра, но на душе всё равно была какая-то странная тревога при прощании с другом. Себастьян очень сильно надеется, что Густав ни о чём не узнает и не сможет ничего испортить, отобрать, задавить эту хоть и призрачную, но столь прекрасную ниточку свободы… * * * Он всё испортил. Он всё к чертям испортил! Себастьян с болью смотрит на свою поломанную диораму, так любовно им собранную и теперь лежащую на помойке. На свой дневник у Густава в руке и на свой раскуроченный, вывернутый наизнанку тайник. Ему кажется, что этот монстр также сейчас окончательно раскурочил его душу. Внутри что-то ломается, и слова отца доходят до него, словно сквозь толщу воды. Страха не было, нет, его больше не осталось. Осталась только ярость и тёмная, всепоглощающая ненависть к стоящему перед ним человеку, который сломал его детство и юность. Лидия выглядывает из-за спины отца. Под её глазом виднеется багряным, уродливым пятном свежий синяк, и в её взгляде брат чуть ли не впервые в жизни видит искреннее сочувствие. Но сейчас оно ему и к чёрту не сдалось, поздно, слишком поздно…        — Ты меня слышишь, Себастьян?! — Густав в припадке бешенства повышает голос, но парню плевать, Себастьян Швагенвагенс, сын и жертва известного музыканта Густава Швагенвагенса сегодня умер: окончательно и безвозвратно.        — Меня зовут Глэм, — с этой фразой с него будто с громким грохотом падают удерживавшие его до сих пор цепи, цепи вечного страха, унижений и непрекращающейся боли. Подросток разворачивается и идёт прочь от ставшего ему отныне чужим дома.        — Ах вот как, Себастьян! Ты выбрал хлам?! Ну тогда это больше не твой дом! Вернёшься, я тебя больше не пущу! Потому что ты выбрал хлам, жалкий ты недоношенный червяк! Это не твой дом, а ты больше не мой сын! Потому что ты выбрал хлам! Жалкое ничтожество! Ты! Выбрал! Хлам! Истерические вопли отца, нет, не отца, теперь просто Густава Швагенвагенса, острыми кинжалами летят в спину подростку, но они не достигнут своей цели, как обычно, больше никогда…        — Старый, мерзкий, грёбаный урод! Чтоб ты сдох в адских муках! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — последние всплески эмоций Себастьяна к этому человеку, которые копились в его душе все эти годы, постепенно утихают и остаются где-то там, в прошлой жизни, куда ему отныне нет возврата… Глэм еле отскакивает из-под колёс автомобиля, водитель которого сердито ему просигналил, что окончательно приводит его в чувства. «Пожелай, чтобы меня сбила машина, если не хочешь меня больше видеть, » — вспоминает подросток слова того, кто за все эти недели стал ему ближе, чем кто-либо, и Глэм теперь точно знает, куда ему надо идти… Чес удивлённо вздрагивает, когда слышит сквозь шум дождя лёгкий стук по оконному стеклу. Ещё больше он удивляется, когда видит за окном своего друга, дрожащего под ледяными дождевыми каплями. Чес жестом показывает ему, чтобы он шёл к двери, а сам тут же идёт открывать замок.        — Глэм, что случилось? — спрашивает шатен, без лишних раздумий запуская друга в фургончик, — ты выглядишь неважно. Ладно, входи, мамы как раз сейчас нет дома, она на работе. Друзья заходят внутрь, где Чес даёт Глэму сухую одежду и плед, делает чай и заводит его в свою комнату. Пару минут они сидят молча: Глэм собирается с мыслями, а Чес ждёт, пока друг решится ему рассказать о том, что его привело к нему посреди ночи.        — У меня больше нет дома, — сухо и безэмоционально наконец-то изрёк Глэм, — и семьи у меня тоже отныне нет. Голос парня вздрагивает на последней фразе и поток из новых слов и предложений всё продолжает литься на голову шатена, который не перебивает, давая выговориться. Глэм рассказывает Чесу обо всём: о обнаруженном тайнике, об испорченных вещах и о том, как он решил навсегда уйти из дома. От рассказа друга у Чеса волосы встают дыбом. Он секунду молчит, переваривая информацию, а затем с присущей ему прямолинейностью изрекает:        — Ты меня, конечно, прости на этом слове, дружище, но твой папаша конченный мудак и тиран! Моя мама, конечно, тоже не подарок, но она хотя бы творит херню только тогда, когда забухает, а в остальное время она нормальная. Но твой отец, конечно, это жесть! Глэм даже не пытается оспорить эмоциональную речь друга, в конце концов здесь и оспаривать нечего. Но в сердце вспыхивает предательская боль, а на глаза сами по себе наворачиваются слёзы. Секунда и Глэм оказывается в крепких, тёплых, дружеских объятиях. В другое время он, возможно, возмутился бы такому проявлению эмоций со стороны друга, но сейчас эти объятия ему очень нужны. Слишком долго он не получал никакой поддержки ни от кого, и Глэм теперь наконец-то разрешает себе эту слабость: уткнуться в чужое плечо и просто расплакаться, чувствуя, как чужие руки гладят тебя по спине в успокаивающем жесте. Наконец-то он может выплакаться в чью-то жилетку, не услышав затем упрёка о своём нытье.        — Давай ложиться спать, — говорит Чес, когда его друг немного успокоился, — утро вечера мудрее.        — Я не вернусь туда, Чес, — отвечает Глэм, — точно не вернусь. Шатен возмущённо скрещивает руки на груди.        — А тебя никто и не выгоняет, — отвечает Чес, — настоящие друзья так не поступают! Завтра вместе будем думать, что с тобой делать. От слов друга на душе становится безумно тепло и намного легче… Позже, когда они лежат в уютной комнате Чеса, слушая музыку на одной из пластинок хозяина дома, Глэму вдруг вспоминаются слова Чеса о своей матери: ты не знаешь, через что ей пришлось пройти. В голове мелькает мысль о том, что же пришлось в своё время пережить Густаву, чтобы он стал настолько жестоким. Всегда ли он был таким? В воспоминаниях смазанными кадрами мелькает то, как Густав поёт ему колыбельную, но это будто происходит в прошлой жизни, в жизни Себастьяна Швагенвагенса, а не Глэма. В любом случае его уже ничто не оправдает. Отныне прошлому нет места в его жизни. Пришло время написать свою песню новой жизни, свою музыку, музыку свободы… Убаюканный такими мыслями и мотивами любимой мелодии, Глэм сладко засыпает.