Дефектные...

      Он нашёл Демерзель в её покоях… Прибежал на истошный и полный боли и отчаяния вопль, раздавшийся по дворцу, забыв о правилах приличия, своих обязанностях и даже гибели Рассвета, — такого юного, пылкого, наивного и влюблённого. Услышав крик Эдо, День забыл обо всём на свете.       Он нашёл её лежащей на полу и плачущей. Обезумевшая и отчаявшаяся, она содрала с лица искусственную кожу, оголив металлический череп, и теперь пыталась избавиться от остальной оболочки, впиваясь ногтями в открытые части тела и буквально раздирая их.       — Демерзель! — поразившись увиденному, воскликнул День, бросившись к андроиду, который, услышав до боли знакомый голос, наконец остановил самоистязания и посмотрел на своего императора глазами, полными ужаса.       Казалось, Эдо только сейчас осознала, что натворила. Ужаснувшись, она стала судорожно рассматривать свои изувеченные руки, страшась поднять взгляд выше и посмотреть на отражение в зеркале. Плечи её рвано вздрагивали, с губ срывались странные звуки, отдалённо напоминающие судорожные всхлипывания. Вся фигура Эдо дрожала, словно бы от холода, однако сама она ничего абсолютно не чувствовала, кроме всепоглощающей пустоты.       Когда же тёплые мужские руки коснулись холода металла, обвив хрупкую и одновременно невероятно прочную фигуру Демерзель, она почувствовала такое облегчение и вместе с тем такой страх, что вся сжалась, не решаясь поднять взгляд на господина. Удивительно, но совсем недавно она готова была на всё ради того, чтобы почувствовать тепло объятий того, кого безмерно любила (если искусственные чувства андроида, заложенные в него программой, вообще можно было назвать любовью). А теперь больше всего на свете она не хотела, чтобы День видел её лицо и дотрагивался до неё.       — Нет, император, не надо… Не прикасайтесь ко мне, — твёрдо и решительно говорила Демерзель и сразу же — в противовес своим словам — тянулась к нему всем телом, жаждя почувствовать его, стать к нему ближе настолько, насколько он позволит.       И День не отстранился, не ушёл, оставив её одну — сломавшуюся, разбитую, треснувшую изнутри… Он не произносил ни слова — лишь нежно (будто бы она могла почувствовать) гладил её ладонью по металлическому черепу, глазами, полными ужаса, смотря на то, во что они её превратили… После всего того, что Эдо Демерзель сделала для имперской династии, она заслуживала большего.       — Простите, император… — ластясь к нему, подобно доверчивой и кроткой лани, шептала Демерзель, совсем потеряв голову от столь интимной и прекрасной близости.       — Тебе не за что просить у меня прощения, — плотнее прижав к себе андроида, произнёс День и, поддавшись необъяснимому сентиментальному чувству, коснулся губами холодной поверхности металла, оставив на его макушке горячий поцелуй.       Ладонь императора нежно и одновременно беспорядочно скользила по металлическому черепу, плечам и рукам андроида, пока он прижимал его к своему телу. Взгляд Дня казался пустым и холодным, а лицо выглядело куда более бледным, чем обычно. Душевные переживания, испытания последних дней и непростые решения, которые он был вынужден принимать, отразились на нём куда сильнее, нежели он полагал. И хотя император изо всех сил пытался держаться стойко и уверенно, его невидимая броня дала трещину, и копившиеся внутри эмоции теперь вырывались наружу.       Он не хотел выглядеть слабым и уязвимым, не хотел демонстрировать свой страх… Однако и сокрыть его День не мог. Особенно теперь, когда он сжимал дрожащую и плачущую (совсем как человек) Демерзель в своих объятиях, когда нашёптывал ей что-то бессвязное и плохо различимое, не в состоянии даже разобрать собственных слов.       Разбитая и подавленная, Демерзель не только содрала с себя искусственную кожу, обнажив свою истинную сущность, но и заставила Клеона поступить так же. И теперь он чувствовал себя обнажённым, открытым, уязвимым, беззащитным перед лицом опасности — перед собственными эмоциями и мыслями. И даже императорская аура не могла защитить его от этого.       — Я сломана… Изуродованная жизнью груда металла… — тихо плача, шептала Демерзель, сжимая ладони императора в своих и оставляя на них лихорадочные и холодные — как сама Смерть — поцелуи, больше напоминавшие уколы.       — Мы все сломаны, Демерзель… Все изуродованы… — прошептал в ответ День, не в силах смотреть на андроида. — Ты — то прекрасное, что у нас осталось.       Вид измученной, подавленной и изувеченной несправедливостью и жестокостью мира Эдо Демерзель приносил ему нестерпимую боль. Наверное, будь это кто-то другой: наложница, слуга, поданный или советник — он бы и бровью не повёл. Но перед ним была Демерзель — его Демерзель — и она нуждалась в нём в этот момент, как никогда прежде. Впервые она нуждалась в нём, а не он — в ней. И День, сбитый с толку этой мыслью, пойманный в силки собственных противоречивых чувств, питаемых к андроиду, просто не мог уйти. А если точнее, то не хотел.       — Мне страшно, император… — произнесла спустя минуту тишины Эдо, и Клеон был поражён тому, насколько смысл сказанных слов отличался от тона, которым они были произнесены, — холодного, отстранённого, лишённого даже отблесков жизни.       — Мне тоже… — глубоко вздохнув и прикрыв глаза, словно боясь увидеть осуждение или смех в пустом взгляде андроида, признался День, почувствовав, как напряглось в его объятиях тело Демерзель, а металлическая ладонь, сжимавшая его руку, ослабила хватку.       Демерзель медленно, словно не желая напугать своим нелицеприятным видом, подняла голову, заглянув в блестящие от непролитых слёз глаза императора. Тот даже замер — истинное лицо андроида, не облачённое в подобие человеческой кожи, слишком отличалось от того, которое он привык видеть. И столь разительный контраст вызывал смешанные чувства…       — Мне тоже страшно… Но я не позволю хоть кому-то навредить тебе, Эдо, — справившись с оцепенением и невольно сглотнув, проговорил День, впервые обратившись к андроиду по имени.       На металлическом лице не могло отразиться ни одной эмоции, однако светлые и чистые глаза Демерзель говорили красноречивее любых слов. И в этот момент в них отражались удивление, смятение, бесконечная нежность и теплота.       — Я не за себя боюсь, император… Я боюсь лишь за Вашу жизнь, — смотря прямо в глаза Клеону, пристально и неотрывно, произнесла Демерзель, заметив, как на его лице отразилось непонимание.       — Я люблю Вас, — признание сорвалось с её губ так легко, словно она уже очень давно вынашивала его в себе, подобно молодой матери, мечтая о том дне, когда оно высвободится из плена губ.       Клеон был готов к чему угодно, к любым откровениям, просьбам, даже приказам, но не к этому… Признание Демерзель выбило почву у него из-под ног, сорвало с него последние жалкие остатки брони, полностью обнажив сокрытые под ней чувства. Наверное, даже крах Империи не произвёл бы на него такого эффекта, какой произвели три слова, сорвавшиеся с губ андроида.       — Я люблю Вас больше жизни. И ради Вас, ради Вашей безопасности, император, я пойду на что угодно… — вновь заговорила Демерзель после недлительной паузы, вынудив Клеона выйти из оцепенения, обратив на неё поражённый взгляд.       — Меня запрограммировали так, чтобы я была хладнокровной, бесчувственной и лишённой страха машиной, — Демерзель медленно и нерешительно протянула к лицу Дня изодранную ладонь, словно спрашивая разрешения, и, не встретив сопротивления, провела пальцами по его щеке. — Но я испытываю страх, император… Сейчас, когда знаю, что Вы в опасности. И я боюсь, что не сумею спасти Вас от смерти.       Услышав эти слова, Клеон буквально потерял дар речи. Никогда и ни от кого он не слышал ничего подобного. Никто никогда не говорил императору, что любит и одновременно страшится потерять его.       Его уважали, боялись, презирали, ненавидели… Им восхищались, видя в величественной и статной фигуре и гордом выражении красивого лица доказательства властности и могущества. Кто-то желал ему скорой и мучительной смерти, кто-то, наоборот, — процветания и счастья. Ему подчинялись, доверяли, лицемерили и лгали. Но никто никогда не любил его.       А любил ли он кого-нибудь? Он любил братьев, но лишь потому, что ему с рожденья твердили, что это его обязанность, непреложный закон. Он любил себя… И он любил её. Как друга, советника, мать, сестру, женщину. Для него Эдо Демерзель была всем, и он не представлял свою жизнь порознь от её жизни.       День так привык к тому, что она всегда была рядом, смирённая, покорная, преданная и любящая, что даже не заметил, как полюбил её. Он так свыкся с мыслью, что Демерзель является неотъемлемой частью их «семьи», что совсем забыл о том, что она не всегда сможет быть рядом. Он так привык ставить эгоистичные желания и собственные проблемы превыше всего, что упустил из виду момент, когда в Эдо произошёл разлом…       И лишь теперь, когда отчаянье Демерзель достигло своего апогея, вынудив её с истошным криком срывать с себя искусственную кожу и плакать в его объятиях, он наконец прозрел, наконец заметил, во что превратили её долгие годы исправной службы жестоким, самодовольным и надменным господам.       От неё требовали покорности, безукоризненного выполнения приказов, незамутнённой чувствами и сантиментами рассудительности и подчинения имперской воли. Но Демерзель противилась, не позволяя изменить её до неузнаваемости, превратив в бесчувственную и мёртвую машину, строго выполняющую заложенную в неё программу. Она продолжала сочувствовать и сострадать, когда от неё требовали строгости и жестокости. Она продолжала любить, когда от неё требовали ненависти. Она продолжала питать надежду, когда её мечты разрывали в клочья, оставляя лишь жалкие ошмётки.       Им не удалось искоренить из Демерзель её сущность — прекрасную, чистую, живую и уникальную. Они не смогли переписать её программный код, подстроив его под собственные критерии.       Осознание этого яркой вспышкой ослепило Клеона, обезоружило его, вынудив признать собственные ошибки и грехи. Он был виновен во многом… Но сожалел он лишь о боли, которую причинил Демерзель. Ни о чём больше — только об этом. Только перед ней готов был он встать на колени, умоляя о прощении, заранее зная, что она простит. Потому что любит.       На лице Клеона отражалась целая гамма чувств, а в глазах горел такой огонь, такая жизнь… В этот момент — Демерзель знала точно — он был по-настоящему искренен и честен. Только сейчас, только здесь, только с ней он мог быть самим собой.       Не отрывая напряжённого и взволнованного взгляда от лица Демерзель, День подался ей навстречу, оставив на холодной металлической щеке поцелуй, почувствовав, как она напряглась всем телом, судорожно выдохнув. Не отстраняясь от андроида, император оставлял поцелуи на его лбу, подбородке, скулах, шее, нисколько не смущаясь привкусу металла на губах.       Клеону казалось, что он сошёл с ума, однако остановиться он уже не мог. Да и не хотел… И лишь полный откровенной насмешки и глубокого презрения голос Заката вынудил его отстраниться от Демерзель, не выпустив её, однако, из объятий.       — Что за прекрасная картина… Если бы знал, что у тебя столь извращённый вкус, брат, давно бы отдал её в твоё распоряжение, — не скрывая своего отношения к открывшейся перед ним нелицеприятной картине, проговорил Закат, презрительным взглядом обводя андроида. — Бесконечного числа наложниц, как я погляжу, тебе уже мало… Что, братец, захотелось экзотики в постели? — криво усмехнувшись, спросил Закат, всем своим видом демонстрируя отвращение.       День молчал, хотя всё внутри него буквально кипело от почти детского желания врезать брату. Осознание того, что Закат нисколько не стеснялся в выражениях, выбирая наиболее грубые и неприятные формулировки, вызывало в нём лишь злость и ненависть. Он презирал старшего брата за каждый совершённый им грех, за каждое преступление…       — Похоже, у нас дефектные не только императоры, но и андроиды…       — Зачем ты пришёл сюда? — медленно поднявшись на ноги и выпрямившись во весь рост, спросил День, закрывая изувеченного андроида своим телом, словно щитом. Закат, заметив это, криво усмехнулся.       — Мне доложили, что император День со всех ног рванул в покои Демерзель и не покидает их подозрительно долго. Не хотелось, конечно, прерывать вашу аудиенцию, тем более на самом интересном… — на этих словах Закат издал едкий смешок и презрительно оскалился. — Но, к сожалению, пришлось. Ты знаешь, брат, я не могу доверять кому бы то ни было в это непростое для нас время. Я должен был убедиться, что ваше неожиданное уединение не представляет для меня угрозы.       — Убедился? — расправив плечи и гордо вздёрнув подбородок, с вызовом бросил День, наблюдая за тем, как на лице Заката вспыхивает и тотчас угасает ярость.       — О, брат, я во многом убедился… — одарив чуть ли не лежащую у ног Дня Демерзель красноречивым взглядом, протянул Закат, вынудив её рефлекторно вцепиться пальцами в одежду своего заступника.       День, заметив взгляд брата, опустил руку на плечо Демерзель, сомкнув на нём пальцы, сквозь этот жест пытаясь без слов передать, что он рядом и что не даст её в обиду. Подобное действие вызвало целый каскад эмоций на лице Заката, а жёсткий и строгий взгляд Дня побудил его пойти на попятную и не вмешиваться в открытый спор. Пока рано — стоит подождать…       — Я распоряжусь, чтобы Демерзель подлатали, — скрестив ладони на груди, бесстрастно ответил Закат, словно происходящее в этой комнате в один момент перестало его интересовать.       День не мог больше верить брату, особенно после того, что он сделал с Рассветом. А доверить ему заботы о Демерзель теперь казалось Дню настоящим безумием.       — Я лично распоряжусь насчёт этого, брат, можешь не беспокоиться, — сделав явный акцент на слове «брат», ответил День, заметив, как скривилось на считанные секунды лицо Заката. Однако перечить тот не стал, лишь сдержанно склонил голову, словно говоря: «Твоё право».        — Ты просто жалок… — уже стоя у двери, буквально выплюнул Закат, скривив лицо в презрительной гримасе.       Закат не хотел долее задерживаться в покоях Демерзель, а потому покинул их, громко закрыв за собой дверь, вынудив андроида вздрогнуть и отстраниться от императора.       — Вы разозлили его ещё сильнее… — медленно поднявшись с пола, тихо и безэмоционально произнесла Демерзель, стараясь не смотреть в сторону императора.       Казалось, в один миг, словно по щелчку пальцев, Демерзель вновь превратилась из подобия человека, наделённого чувствами и эмоциями, в рассудительного и хладнокровного андроида, лишённого любого признака человечности. Даже взгляд её, в котором только минуты назад День видел и боль, и любовь, и нежность, и даже страх, наполнился льдом. Император не понимал причин столь резкой перемены, однако предполагал, что они крылись в словах и поведении его брата.       Заметив Демерзель в объятиях брата, Закат понял, что андроид может сыграть куда более существенную роль в его плане, нежели он предполагал изначально. Ведь куда легче держать в узде того, кому есть что терять. И раз уж День обратил свой взгляд на бездушную железку, то почему бы не использовать это в своих целях?       Демерзель не могла знать этого точно. Однако она понимала, что человек, уже раз совершивший предательство, предаст вновь. Желая удержать в своих руках власть и не допустить изменения устоявшегося порядка, Закат, не моргнув и глазом, готов был пойти на любое преступление, даже на братоубийство.       Эдо не хотела стать частью плана Заката, не хотела, чтобы её руками было совершено убийство Дня. Что угодно, но только не это.       — Знаю… Но сомневаюсь, что Закат сможет ненавидеть меня ещё сильнее, — приглушённо хмыкнув, ответил День, с удивлением отмечая внезапную отчуждённость андроида, который совсем недавно хватался за него, словно за спасательный круг, ища в нём защиту и опору.       — Вам стоит быть осторожнее, мой император, — медленно пройдя к высокому окну и повернувшись спиной к Клеону, словно не желая, чтобы он видел её настоящее лицо, проговорила Демерзель.       День, заметив, что Демерзель вновь пытается сокрыть от него своё настоящее лицо, лишь глубоко и печально вздохнул. Помедлив лишь мгновения, он неспешно и тихо подошёл к ней со спины, вынудив её напрячься всем телом, бросив на него взгляд через плечо, вновь продемонстрировав металлическую поверхность лица.       — Никто не бессмертен, и мой брат в том числе. Он может убить сколько угодно «дефектных» братьев, но то, чему суждено произойти, произойдёт… И сколько бы он ни старался, его ждёт огромное разочарование, — задумчиво проговорил День, остановившись позади андроида. — Нам надо либо смириться с нашей судьбой, либо попытаться избежать её, тем самым приблизив конец Империи.       — И Вы готовы пойти против устоявшегося порядка и устоявшихся законов? Даже в ущерб собственным интересам? — немало изумившись словам Дня, спросила Демерзель, пытаясь понять, в какой именно момент произошли с ним столь радикальные изменения. — Вы можете лишиться жизни, мой император… Император Закат только и ждёт повода, чтобы избавиться от Вас. Сейчас Вы, как никогда прежде, представляете для него угрозу.       — Поверь, я прекрасно понимаю это, — с какой-то печальной задумчивостью произнёс День, борясь с желанием притронуться к стоящей перед ним Демерзель.       Удивительно, но даже такая — лишённая человеческого обличья, сломанная, отчуждённая и холодная — она была для него самой прекрасной и близкой женщиной во всей Вселенной. Не бесчувственным андроидом, служащим имперской династии, не слугой, не советником, не помощником и даже не другом, а женщиной. Демерзель была с ним рядом с самого начала… Долгие годы укрепили его связь с ней, сделав ту прочнее и устойчивее. И теперь День был уверен, что только её он мог полюбить и никого больше.       — И что Вы будете делать? — тихо, словно боясь, что их могут услышать, спросила Демерзель и рефлекторно вздрогнула, почувствовав ладони императора на своих плечах.       — Я нанесу удар первым, — произнёс День, и Эдо удивилась тому, насколько смысл его слов отличался от тона, которым они были сказаны.       — Вас могут убить… — словно желая достучаться до императора, произнесла Демерзель, накрыв мужскую ладонь своей, — металлической и холодной.       — Главное, чтобы убили не твоими руками, — недобро и натянуто усмехнувшись, ответил День, заметив, как напряглось тело Демерзель от его слов.       — Как Вы можете такое говорить? Я бы ни за что… — хотела было возразить Демерзель, однако, вспомнив гибель Рассвета, замолкла, поникнув головой.       — Не стоит винить себя, Демерзель. Ты выполняла приказ, — едва слышно вздохнув, серьёзно произнёс День, однако ни злости, ни ненависти, ни обиды не было в его голосе. — У тебя не было иного выбора…       Демерзель ничего не ответила. Император был прав: у неё не было иного выбора. Она обязана была подчиняться приказам господ, вне зависимости от собственных желаний и убеждений. Но почему-то, даже зная это, Демерзель не могла отделаться от неприятного и болезненного чувства. Сама мысль о собственной подневольности казалась ей ужасной.       — Как думаешь, он понимал, какую опасность для него представляла та служанка? Рассвет знал её ничтожно малое время, но готов был доверить ей свою безопасность…       День говорил пугающе спокойно, не повышая и не понижая интонации, словно отнюдь не он пару часов назад сидел на холодном полу, склонившись над телом убитого брата… Демерзель же вспоминать юного Рассвета было больно, слишком больно. Но ещё больнее было говорить о нём после того, что она совершила.       — Любовь ослепила его, император. Он не мог мыслить здраво, так как им руководили эмоции и чувства, — стараясь придать стали собственному голосу, ответила Демерзель, ощущая, как глаза против её желания наполняются слезами.       — Любовь… Это причина многих наших безумных и необдуманных поступков. Рассвет так скоро доверился той, которую полюбил, даже не подозревая, какую опасность для него она представляет. Из-за неё он и погиб… Погиб из-за любви, — День на секунды затих, и на его губах появилась натянутая и печальная полуулыбка. — Не самая ужасная причина смерти…       — Что Вы хотите этим сказать, император?       — Я хочу сказать… — День неосознанно сглотнул, опустив тяжёлый и полный потаённой боли взгляд на затылок андроида. — Если уж Рассвет забыл об опасности, полюбив девушку, которую знал так мало, то как я могу не сделать того же, когда знаю тебя с рожденья? Как я могу не довериться тебе, когда ты единственная, кем я действительно дорожу и кого люблю?       Демерзель не могла ответить на эти вопросы… Глаза её наполнялись слезами, а мыслительные процессы, всегда работающие безукоризненно и чётко, теперь представляли из себя настоящую кашу. Демерзель смотрела перед собой и не видела ничего, только слышала низкий и приятный голос Дня совсем близко: он обволакивал её слух, вселяя спокойствие. Смысл же слов наполнял всё естество андроида тихой радостью — такой, которую он никогда в жизни не испытывал и о существовании которой даже не догадывался.       Сильнее сжав ладонями плечи андроида, День прижался лбом к холодной поверхности металлического черепа и, устало прикрыв глаза, проговорил:       — Я пройду через что угодно, Эдо, даже смерть приму с улыбкой на лице… Но, прошу тебя, будь рядом.       Демерзель ничего не ответила, поражённая произнесёнными им словами, но по тому, как она накрыла его ладони своими, переплетя их пальцы, он понял, что она будет рядом. Столько, сколько потребуется.