Persönliche Hölle

Берлин. 1942 год. В этот поистине невыносимый жаркий летний вечер многие высокие чины и практически вся берлинская элита собрались провести корпоративный вечер в честь захвата нескольких мелких деревень, размещая на окраинах новые лагеря. Празднество проходило под руководством трех приемных сыновей одного из самых влиятельных группенфюреров страны. Молодые крепкие парни лет двадцати пяти, родом из Кореи, откуда им пришлось по собственной воле оставить родную семью и примкнуть к третьему рейху. Пусть Гитлер и считал арийскую расу самой величественной и могущественной во всем мире, однако держать рядом со своими надежными людьми преданных идеологии рейха солдат из Японии, Кореи и Китая он не считал чем-то неправильным. К тому же, не каждой женщине удавалось родить тройню, и такие весьма редкие феномены на тот момент были в почете. Гук - был самым старшим из братьев. И одним из самых жестоких и сильных командиров в отряде своего приемного отца. Этот молодой, но довольно умный не по годам, мужчина был отличным стратегом и безжалостным убийцей многих евреев. Гук не щадил никогда и никого, и даже некоторые солдаты, которым приходилось быть под его командованием, в страхе и ужасе могли наблюдать, как он мог у всех на глазах до смерти избивать любого, кого считал хоть капельку подозрительным. Кто-то поговаривал, что у него уже давно поехала крыша и таким, как он, самому стоило гореть вместе с евреями, потому что сам он был не истинным арийцем и даже не европейцем; но каждый раз этим слухам приходилось вмиг исчезнуть, стоило им долететь до Гука. Сначала он узнавал от доносчика, кто смел раскидываться такими погаными скверными словами, потом находил и подвергал крысу жестоким пыткам. И даже после многочисленных извинений и оправданий виновного, внутри старшего ничего не екало и он добивал человека до конца. После того, как он расправлялся с каждым предателем из своего окружения, он переходил на тех, кто доносил ему слухи, кто слово-в-слово повторяя слова, от чего кровь в жилах старшего кипела, а в глазах пылала ярость и злость, которые подстегивали брюнета мучать и медленно доводить до смерти доносчика. Ведь по его мнению, даже такие люди, которые сдавали своих же, надеясь на какое-то поощрение и похвалу от командира, были ненадежными и вели себя ничуть не лучше, чем крысы. После того, как старшему сыночку группенфюрера пришлось убить около семнадцати своих же людей, каждый, кто хоть на миг мог заострить на нем подозрительный или презренный взгляд, тут же отводили его в страхе, что это могло быть замеченным. Гука боялись многие, но он мог бояться только самого Гитлера и приемного отца. Все остальные люди для него были словно мелкие назойливые насекомые, которых можно было запросто раздавить. В эту категорию входили даже собственные братья. Чон - был средним сыном. По натуре молодой мужчина отличался от старшего разве что тем, что вывести его на агрессию было слегка тяжелее. Он не заводился от всего, что могло его разозлить или расстроить. Скорее, он сперва пытался все обдумать и прийти к правильному решению проблемы, чем тут же доставать пистолет и применять жестокость. Однако это не мешало парню быть все равно кровожадным и раздражительным человеком. Ни раз ему приходилось посещать концлагеря и вместе с главнокомандующим проводить там осмотры и отборы. Не раз ему приходилось собственноручно убивать женщин, стариков и подростков, когда ему хотелось произвести впечатление на своего старшего брата. К слову, Чон всегда восхищался Гуком и ему хотелось, чтобы он так же в его глазах был выше и желаннее, чем являлся на самом деле. Чону хотелось соблюдать роль некого нейтрального нациста. Пусть он и мог убивать без зазрения совести, однако это не приносило ему такое страстное садистское удовольствие, нежели Гуку. Скорее, Чон сам считал себя тем еще мазохистом. Его главным желанием было, чтобы, если такой день когда-нибудь наступил бы, то он скорее погиб бы от руки старшего брата, нежели получил бы пулю в лоб при военных операциях. Чонгук, или как его звали ласково братья - Чонгукки - был самым младшим. Поначалу, когда мальчик родился, до двух лет он сильно болел и родителям казалось, что он едва ли доживет до пяти лет. С рождения Чонгук был слишком слаб и хил, иногда даже бывали приступы и серьезные недомогания, тяжелое дыхание и проблемы с сердцем. И только каким-то чудом мальчишке довелось дожить до своих лет и даже приравняться к своим старшим любимым братьям, в которых он души не чаял. Только их помощь, любовь и поддержка помогали младшему до сих пор дышать и радоваться каждому прожитому дню, несмотря на то, что ситуация, в которой они оказались, Чонгуку была не по нраву. Возможно, он единственный из них, кто с трудом и болью смог отпустить свою родню и заглянуть смерти в лицо, примыкая со старшими близнецами к третьему рейху. Ему никогда не нравилась перспектива войны. Для него война это было страшно, невыносимо и больно. Его могли бы счесть самым мягкотелым из них троих, хотя приходилось несколько раз доказывать, что он не был тряпкой и мог постоять за себя и за нацистов. Дальнейшая судьба войны, убийства невинных людей и крайняя неоправданная ожесточенность не будоражили его, поэтому он, даже пусть и был под крылом офицера СС и своих братьев, решил, что к войне иметь дело будет в последнюю очередь, а лучше займется культурой и просвещением страны. Ему поручили управлять парочкой элитных закрытых ресторанов и театров в Берлине, где он проводил встречи для важных гостей третьего рейха и самого верховного главнокомандующего вооружёнными силами Германии. И несмотря на тот факт, что младший был довольно мягок и искал подход ко всем без негатива, для своих строгих старших братьев он был любимым и все так же родным младшеньким братиком, которого не хотелось отдавать на растерзания гнусным и более жестоким нацистам. Именно Чонгуку было поручено организовать этот вечер и именно он, даже не Гук и не Чон, был главной звездой и развлекателем данного пиршества. Все как и всегда было на высшем уровне, и ни один нацист не скучал и не оставался без налитого стакана. Молоденькие дочки знатных фрау с особым энтузиазмом расспрашивали привлекательного парня о его бизнесе и роде деятельности, задавая порой довольно личные вопросы, доходящие до самого детства и как ему и его братьям удалось так высоко подняться в глазах аж самого Гитлера. Чонгуку приходилось лишь мило, но весьма фальшиво улыбаться светленьким немкам в лицо, отвечая только на то, что он считал нужным, после переводя темы в другое русло. Ему казалось, что сидящие на диване неподалеку братья могли даже на таком расстоянии слышать каждый его вздох и тихие ответы. Парень действовал осторожно, боясь сказать что-то не то, что могло бы не понравится Гуку и Чону. Да, он верил в глубине души, что они все равно бы не сделали ему ничего и даже не наругали бы, сказав он чего-то лишнего, но от пронзительного глубокого взгляда двух пар черных глаз было иногда не по себе. Младшему казалось, что они видели его насквозь. Однако он все же не до конца понимал, что именно таилось в закоулках сознания его двух безумных братцев и от этого становилось еще более страшно. Постоянно приходилось отводить взгляд, выравнивать сбившееся дыхание и отвлекаться от лезущих в голову неприятных мыслей. Гук, вальяжно развалившись на диване и делая небольшой глоток шнапса, тяжело выдохнул, держа свободную руку на спинке дивана за головой брата. Чон же в свою очередь, слегка скучающе обводил взглядом помещение и всех присутствующих, попутно поглаживая ладонью сидящего возле его ног добермана. Мужчина не очень любил такие мероприятия, так как здесь было довольно шумно и светло из-за хрустальных люстр и яркого освещения. К тому же, с самого начала пиршества, Гук сразу же оповестил всех, что не намерен был в этот вечер выслушивать с младшим братом какие-то поздравления и участвовать в интервью - это за них сделают их соратники. Поэтому, уже около двух часов гордого уединения на кожаном мягком диване вместе с Чоном, Гук тоже стал понимать, что сидеть тут до утра смысла никакого не было и нужно было срочно убить время, заняв себя чем-то интересным. Ему даже на какой-то миг приспичило увести одного из молодых солдат в подсобное помещение и снять все свое напряжение. И наверно, он так бы и поступил, если бы на данном приеме не было более подходящего кандидата. Уже не впервой этой тройне приходилось заниматься чем-то аморальным и по мнению многих недопустимым и отвратительным. И к счастью, никто и никогда не был и не будет в курсе, что порой на уме у этих безбашенных братьев. Многие знали о немалом количестве сексуальных похождений старшего, немало людей побывало и в постели среднего, но кто бы мог догадаться, что в глазах Гука и Чона все эти пустышки были безликими и лишь способом хоть ненадолго отвлечься от мыслей о своем младшем брате. Порой голод этих двоих по телу Чонгука был так велик, что приходилось еле сдерживаться, когда не было возможности уединиться втроем. На совместных операциях Гуку с Чоном ни раз приходилось трахаться, но ни один из них не забывал о третьем. Только потому что их тянуло в нем его покорность и кроткость. С ним не было сложно, он всегда их слушался и не вредничал, всегда готов был прийти по одному щелчку пальцев. Когда Гук мог сильно поругаться с Чоном, Чонгукки был словно по две стороны баррикад. Он любил обоих братьев и ему всегда было непросто переносить их ссоры и выбирать, с кем ему остаться на ночь, неделю или даже месяц. Но он не чувствовал себя жалким или использованным - нет. Он отдавался для любимых братьев полностью и ему было приятно получать от каждого внимание и заботу, пускай иногда и любовь самого старшего была груба и своеобразна, а Чон мог быть наоборот - слишком заботливым и внимательным. — Он сегодня по-особенному красив, да? - хмыкнув, Чон в очередной раз осмотрел самого младшего с ног до головы, отмечая, что черная приталенная полурасстегнутая на шее рубашка и такого же цвета брюки шикарно смотрелись на его стройном теле. А уложенные назад волосы придавали ему элегантности. Не зря в этот вечер многие дамочки и восхищенные солдаты ошивались вокруг него, желая угостить и вовлечь каждый в свой диалог. Сами Гук и Чон были как обычно одеты в свою черную нацистскую униформу от Хуго Босс и в принципе не привлекали так много внимания, как Чонгук. Да им это и не нужно было. Гук, лишь молча кивнув в знак согласия на слова брата, допил наконец прозрачную жидкость из хрустального стакана со странной резьбой на боковых сторонах, далее отложив его в сторону и оперев локти о свои колени. Ему было скучно. И казалось, что еще час такого безделья точно сведет его с ума. Нужно было что-то делать. Подошедший к его ногам крупный доберман тут же привлек к себе взор, подставляясь под ладонь мужчины, которая плавно начала поглаживать пса по макушке. И в это мгновение что-то в глазах Гука поменялось. А его лицо искривила ухмылка. Заметив, как странно поменялось выражение лица старшего, Чон в недоумении приподнял бровь, проследив за тем, как Гук встал с дивана и направился молча в сторону Чонгука. Он явно что-то задумал, но Чон знал, что без него это все не провернут. Подойдя к небольшой группе людей, состоящей из пары солдат и главнокомандующих, Гук натянул кое-как приветливую улыбку, вставая рядом с напрягшимся от неожиданности того, что к нему подошел один из близнецов, Чонгуком, и хмыкнул: — Вы не будете против, если я украду моего любезного брата на некоторое время, господа? Из-за уважения к старшему сыну группенфюрера стоящие рядом гости тут же закивали, отдавая честь и успев кинуть пару фраз восхищения и благодарности за труд во благо Германии, позволяя старшему увести организатора вечера в сторону лестницы, ведущей на второй этаж ресторана, где располагались комнаты для отдыха. Перед тем, как подняться, Гук обернулся к Чону, головой указывая следовать за ними и пса тащить с собой. Усмехнувшись и понимая, что Гук придумал что-то занимающее и при этом ненормальное, как он и умел, Чон тут же поднялся с места, ведя добермана за поводок рядом с собой и по дороге улыбаясь гостям, кивая на каждый их комплимент и лестные слова. Проследовав за братьями, брюнет, наконец зайдя в самую дальнюю и роскошную комнату для гостей, запер дверь и прошел вместе со своим доберманом к креслу, в котором уже удобно разместился Гук и будто приглашал сесть рядом на подлокотник. Все это время стоящий и слегка дрожащий на месте младший, наблюдая за своими братьями, все равно старался выглядеть уверенно и не думать о чем-то плохом, хотя мысли закрадывались неприятные, что он снова где-то провинился. Как только Чон разместился рядом с Гуком и все еще довольно крепко сжимал толстую цепь поводка, приказывая псу сидеть, а после с заинтересованным взглядом посмотрел на старшего, тот наконец заговорил: — Приемы ты организовываешь неплохие, но довольно затянутые и громкие. Мы уж с Чоном заскучали даже, - достав из кармана пачку немецких крепких сигарет и закурив, старший блаженно прикрыл глаза, снимая фуражку и кладя на стоящий рядом столик. — Вы могли и не приходить, - немного не понимая, к чему клонил старший, Чонгук старался смотреть почему-то в глаза Чона, будто ища хотя бы в его взгляде ответ на вопрос, к чему его увели со светского вечера. — Могли, но нам же нужно быть вежливыми перед нашими гостями и перед тобой. Было бы весьма некультурно вот так пропускать прием и оставлять тебя без присмотра, - выдыхая клубы дыма перед собой, Гук разместил свободную ладонь где-то на талии Чона и слегка сжал ее через плотную ткань формы. — Славно, очень рад, что вы так бережно относитесь к моему труду, - с едва заметным ехидством ответив, самый младший все еще пребывал в некотором беспокойстве и ему с каждой минутой становилось все непонятнее в этом бессмысленном разговоре. — Дерзить еще смеешь. После всего, - хрипло усмехнувшись и переведя взгляд на Чона, который также слегка гнусно хохотнул и ловко отобрал из пальцев Гука сигарету, делая глубокую затяжку, Гук перестал улыбаться и снова посмотрел в глаза самого младшего, хмурясь. — После того, как нам приходится в очередной раз закрывать глаза на твое отвратительное поведение. — Ты о чем сейчас? - сглотнув и покрывшись неприятной волной мурашек от напряжения, парень действительно не понимал причины такого наезда из ниоткуда и пытался вспомнить последнее, где он успел проколоться перед ними. — Перестань строить из себя идиота! - рыкнув, терпение старшего довольно быстро иссякло и он, перестав делать попытки вывести брата на чистую воду, сам предъявил: — Почему на твоей кухне все еще работает тот еврей? Он уже как неделю должен быть отправлен на работы в лагерь! Тебе самому не противно, что нас кормит это отродье? В этом заведении, которое тебе даром отдали. Какого черта после моего приказа избавиться от него, он все еще здесь?! — Я... - поняв, что действительно обещал братьям, что впредь на кухне ресторана будут работать только немецкие повара, Чонгук замешкался, пытаясь придумать оправдание в защиту того мужчины, ведь как сам он считал, пускай это и был их враг, но он был одним из лучших и порой работал куда качественнее, чем те же французы или итальянцы. — Слушайте, да, я обещал, но... — Ты еще смеешь придумывать отмазки?! - издевательски захохотав и привлекая к этому же и Чона, Гук раздраженно тцыкнул языком и слушать это мямлянье младшего был не намерен, отдавая приказ ему живо раздеться. Сидящий рядом Чон не смел его останавливать, а даже поддерживал, продолжая курить и другой рукой поглаживать своего пса ладонью. Кажется, он понимал и даже сам придумал, что должно будет произойти, чтобы наказать их братишку как следует, перестав жалеть и покрывать его во всем. — Представляешь, что нам приходится выслушивать от офицеров, когда они узнают, что в одном из роскошных ресторанов, куда ходит сам фюрер, работает эта мерзкая свинья? А от отца? Тебе повезло, что ты еще благодаря нам не оказался вместе с этим уродом в крематории. Ничего не говоря в ответ, так как это только бы разозлило старших сильнее, Чонгук покорно разделся полностью догола, вздыхая и опуская голову. Быть униженным перед ними ему было не впервой, да и мысль о том, что и самому Чону в свое время доставалось от Гука не лучше, слегка успокаивала. Да, свою вину младший признавал и теперь ему оставалось просто молиться на снисхождение братьев и отделаться хотя бы чем-то в таком плане как порка, насилие или хотя бы в очередной раз вылизывать им сапоги, нежели они бы решили избить его в камере пыток или унизить публично. Ну и конечно слышать угрозы о том, что они спокойно бы убили его, было больно, но в какой-то мере он понимал, что они так не поступили бы. Как угодно извратят, но не убьют. За это он был им благодарен и покорялся каждому приказу. Наблюдая за тем, как обнаженный парень осторожно опустился на колени, все еще держа голову опущенной, Чон что-то прошептал старшему на ухо и тот согласно кивнул. — Голову подними, - отдав новое указание и встретившись взглядом с слегка влажными от несдержанных слез глазами самого младшего, Гук улыбнулся уголками губ, с садистским наслаждением наблюдая за братом и опуская свободную ладонь в черной кожаной перчатке себе на пах. Остальное он передал Чону. — Я тут подумал, Шольц так истосковался по суке, что порой, хах, начинает трахать даже свою подушку. Я же не подпускаю его ко всяким дворняжкам, а породистую суку еще попробуй найди, - опустив взгляд сначала на добермана, а после с прищуром покосившись в сторону Чонгука, средний из сыновей группенфюрера ухмыльнулся, переставая гладить пса и пальцем указывая брату развернуться к ним с Гуком спиной, встав на четвереньки. И слов никаких не нужно было, чтобы до Чонгука все дошло и он, вопреки тому, что считал, что братья его точно сошли с ума, на дрожащих коленях развернулся и, как ему и указали, встал в нужную позу. Кажется, ниже падать уже было некуда. Ему уже доводилось как-то раз оставаться с Шольцем и присматривать за ним, когда Чон был занят и не мог проводить время со своим верным другом; и от осознания того, что когда-то этот пес радостно кружился вокруг младшего, выполнял команды и охотно лаял во время игр, сейчас мог наброситься на человека, стоило только ему приказать, а Шольц слушался Чона как никого, внутри Чонгука все неприятно сжалось и он начал думать, что смерть, наверно, была бы не такой уж и хуевой затеей. — Что ж, малыш, - обратившись к доберману, Чон нежно почесал пса под мордой и с помощью пары манипуляций отдал приказ псу подойти к стоящему на четвереньках парню и полностью обнюхать его. Теперь все зависело по сути от желания Шольца и его инстинктов. Пускай доберман и был умным псом и выдрессированным на "ура", все же какая-то дикость и агрессивность от него исходили и это пугало самого младшего из братьев, когда питомец Чона принялся вылизывать своим языком его кожу на ягодицах. Наблюдая за сей картиной, Гук уже успел расстегнуть ширинку на своих брюках, выпуская наружу постепенно крепчающую от нахлынувшего возбуждения плоть, изредка поглядывая на не менее взбудораженного Чона, который тяжело задышал и сам уже начинал ощущать давление в паху. Это явно было одно из самых странных, что им доводилось наблюдать. И, черт возьми, это было также ахуенно завораживающе, как и то, когда те же доберманы или овчарки могли с голодом наброситься на какого-нибудь еврея. Старший опустил другую руку с талии мужчины на его крепкое бедро, то поглаживая, то сжимая пальцы, побуждая близнеца подсесть к нему ближе и чуть ли не опуститься на собственное бедро. Сегодня они были главными зрителями и от такого зрелища нужно было получать все самое лучшее. Пес тем временем, активно вылизывая ягодицы и заднюю часть бедер Чонгука, тяжело дышал, опаляя своим дыханием кожу в чувствительных местах. Парень ощущал, как из пасти животного стекала слюна - видимо Шольца не кормили с утра и он был голоден еще и до еды. Для парня казалось это каким-то кошмаром, ведь как он мог привлечь внимание собаки, если сам был человеком, насколько сильно Чон его испортил или отдрессировал, что пес мог спутать человека с течной сукой. Может от него пахло чем-то или Чон изначально продумал весь план, напоив Шольца невесть чем, что вызывало такое дикое желание. В любом случае, ситуация, в которой он сейчас находился была до абсурда нелепа и ужасна. И что самое отвратительное было, это что его родные любимые братья сейчас спокойно смотрели на все - можно было даже расслышать их тяжелые вздохи и довольное мычание. Младший не видел их лиц, но кажется до него доходило, что все это для них было не просто игрой, а ненормальным извращением - судя по изредка издаваемым стонам позади можно было догадаться, чем они занимались. И от этого унижения было вдвойне тошно. Лизнувший его практически между ягодиц пес вызвал такую неприятную волну мурашек по всему телу, а тошнота подступила к горлу, вызывая в нем что-то горькое и кислое. Еще недавно парень с улыбкой и нежными поцелуями встречал своих братьев с миссии, после предаваясь вместе с ними страстным горячим утехам, а теперь он в их глазах был ничтожеством и подопытным, на которого было даже не жаль спустить пса с гоном. Чонгук резко свел ноги, задрожав сильнее и мотая головой, все же попытавшись перед самым страшным еще раз убедить братьев в своей вине и попросить прощения, лишь бы эта пытка не зашла еще дальше. — Прошу, остановитесь, я... - всхлипнув, парень сжал пальцы на руках, когда доберман продолжал пока еще облизывать и оставлять слюнявые горячие следы на его коже. — Я клянусь, что... — Замолчи, - устало выдохнув, фыркнул Чон и облизал губы, свистнув и приказав своему псу уже действовать, внушая, что перед ним была самая настоящая сука и что открытое перед ним нутро можно было трахнуть. Послушный пес завилял хвостом, опираясь лапами возле рук Чонгука, и живо навалился на тело человека всем своим немаленьким весом, устраиваясь удобнее и без каких-либо лишних движений проникая своим органом внутрь. В эту же секунду Чонгук громко вскрикнул, скорее не от боли, чем от неожиданности того, что это все же произошло. В нем сейчас был член животного, добермана, который принялся сразу же двигаться внутри, принося омерзительные неприятные ощущения. Это никак не было сравнимо с членом Гука или Чона - да ни с чем угодно. Горькие слезы тут же полились из глаз парня, а все тело рефлекторно сжалось, но Шольц от этого медленнее двигаться не переставал. Его горячие слюни капали на спину брюнета, медленно стекая к бокам и животу, член двигался с каждой минутой активнее и глубже, а сзади сидящие в полной комфортной обстановке братья спокойно наблюдали за этим. Гук шумно дышал, крепче сжимая свою плоть, после продолжая быстро вести пальцами по всей длине, будто представлял, что заместо его руки сейчас была дырка Чонгука. Попутно его вторая ладонь, будто не зная, где ей расположиться, грубо сжимала то бедро, то ягодицу среднего. Чон, который оперся спиной о плечо старшего и также смотрящий за совокуплением своего пса с братом, слегка жмурился от возбуждения, ухмыляясь и смотря с таким диким сумасшедшим взглядом за этим, что даже особо стараться ладонью не нужно было, чтобы оргазм подступал все ближе. Он также не забывал посматривать на старшего, в его сосредоточенном взгляде и в каждом резком движении видя, как сильно это все его заводило. Молодой мужчина, слушая со стороны всхлипы и скулеж Чонгука, сквозь стон усмехнулся, немного развернувшись на месте и все же накрыв своими пальцами ладонь Гука, будто побуждая его принять помощь. Старший и не думал отказываться. Разведя колени пошире и опустив взгляд на ладонь Чона, которая сперва плавно, а уже через несколько секунд яростно и ловко скользила по всей длине, старший шумно задышал, сам с удовольствием толкаясь в подставленную руку. Кожаная перчатка брата испачкалась в прозрачной субстанции и это даже с легкостью помогало ей ласкать крепкий возбужденный член брата, даря поистине крышесносные ощущения. Свободной рукой он не забывал рьяно двигаться по длине собственного органа. Шольц двигался быстрее, но для Чонгука эти несколько минут длились словно несколько часов. Больно. Низко. Мерзко. Он не мог до конца поверить, что сейчас его трахала собака, пока его самые любимые люди смотрели на это унижение и удовлетворяли себя. Слышать эти стоны и вздохи позади, причмокивающие звуки грязных поцелуев вперемешку со своими всхлипами и недовольными мычаниями, слышать лай пса и плакать громче от бессилия и невозможности позвать на помощь. Пока внизу все радовались и пировали, он здесь сейчас медленно умирал. Умирал из-за своей глупости и ебанной преданности одновременно. — Не хочу, чтобы форма запачкалась... - прошептав в изгиб шеи среднего, Гук облизал губы, перехватывая его за ладонь, чтобы он остановился, а после, заглянув в помутневшие глаза Чона, приказал: — Ты должен закончить это своим ртом. Поторопись. Сглотнув, Чон беспрекословно выполнил приказ, опускаясь перед Гуком на колени и посмотрев на него исподлобья с усмешкой. Не собираясь тратить время впустую, он тут же обхватил горячий влажный член ладонью у основания, успев перед тем, как взять полностью в рот, обвести его языком по всей длине. Измученные стоны самого младшего, доносящиеся позади, возбуждали и будоражили все нутро только сильнее. Гук довольно выдохнул, запустив ладонь в уложенные воском темные волосы Чона, наплевав на то, что испортит ему прическу, и грубо сжал пряди в своих пальцах, одним резким движением побуждая заглотить пульсирующий член практически на всю длину. Доберман, когда свист донесся уже от Гука, сильнее навалился на бедного парня, яростными и быстрыми движениями вбиваясь в его покрасневшую влажную дырку, даря новую порцию непривычной острой боли. Чонгук ненавидел Гука и Чона сейчас, он даже желал им однажды пройти то же самое. Вся голова опустела от здравых мыслей и он мог лишь молча презирать и ненавидеть. Он даже на секунду задумался, чтобы спровоцировать Шольца на то, чтобы он загрыз его, сделал хоть что-то, что побудило бы Чона приказать доберману отступить. Только вот сам Чон сейчас был занят ни чуть не меньше, и пес на данный момент мог слушаться лишь Гука, который смотрел на всю эту картину с участием Чонгукки и трахающего его задницу добермана одновременно с холодом и ненормальным наслаждением в глазах. Эта пытка тянулась вечность, все вокруг словно перестало иметь хоть какой-то смысл, и, когда парень уже медленно начал терять сознание, уже даже не ощущая того, как его нутро постепенно заполнило что-то вязкое и горячее, он смог едва ли расслышать приглушенный синхронный стон старших и после полуминутного гробового молчания довольный голос кого-то из них: — Умница, хороший мальчик... Но Чонгуку уже было не ясно, кому были адресованы эти слова. Перед глазами все темнело, но полностью отключиться он так и не смог, а тело его будто не слушалось. Горячая туша пса по команде Чона слезла с дрожащего и чуть взмокшего от пота и чужой слюны тела младшего, от чего тот резко завалился на бок и закрыл лицо руками, не в силах сдерживать эмоции. Больше всего сейчас ему хотелось просто исчезнуть, не слушать и не видеть своих братьев и забыть об этом вечере навсегда. Он ждал хоть какой-то поддержки, каких-то слов приободрения или в лучшем случае, чтобы к нему подошли и помогли, но вместо этого средний, убедившись, что ничего лишнего на форму Гука не попало, подозвал к себе своего питомца и улыбнулся, поглаживая довольную псину. Гук, не став долго рассиживаться на месте, хотя его желание сейчас просто лечь на мягкую постель и отдохнуть было как никогда сильным, поднялся с кресла, поправляя на себе униформу и что-то прошептав Чону на ухо. Получив кивок в знак согласия, он без лишних слов вышел из комнаты. Нужно было добить оставшуюся ночь и отвлечь гостей, чтобы те не забеспокоились о том, что Чонгуку младшему резко поплохело. Среднему сыну пришлось же заняться еще более сложной работой, чтобы уложить младшего отдыхать и убедиться, что он будет крепко спать до самого утра. Он не чувствовал никакого сожаления, хотя обычно в отличие от Гука относился к младшему куда лояльнее. В этот раз их брат действительно заслужил и молодой мужчина знал, что это еще было не самым страшным, чему его могли подвергнуть старшие братья. В это непростое для всех время не было места для таких вещей, как доброта, жалость и пощада. И не важно, кем приходился тебе человек - другом, отцом, сыном или братом - каждому воздастся за непослушность и предательство.